Он пришёл с бессонницей.

Так бывает чаще, чем кажется: человек приносит на приём удобную жалобу. Бессонница, стресс, «просто выгорел». Это как прийти к врачу и сказать: доктор, у меня побаливает вот тут, но вы туда не смотрите.

Ну, рассказывайте, говорю я. И замолкаю. Молчание - мой основной инструмент, гораздо более действенный, чем любые вопросы.

Сорок два года, руководитель направления, костюм без пиджака, часы дорогие, но не кричащие. Сел, поправил манжету. Ещё раз поправил манжету. Потом двадцать минут рассказывал мне, как вытащил проект, который до него завалили двое. Я не перебивала. Про бессонницу он вспомнил только к концу, когда понял, что я не собираюсь восхищаться.

- Вам, наверное, скучно меня слушать, - сказал он вдруг. - Вы, если честно, слишком молоды для такой работы. Но у вас хорошие рекомендации, поэтому я здесь.

Мне это говорят примерно каждый третий. Всегда мужчины, всегда в первые двадцать минут, и всегда это означает не то, что сказано. Это означает: я не понимаю, как с вами держаться. Вторая часть, про рекомендации, нужна ему не мне - ему самому, чтобы объяснить себе, почему он сидит в этом кресле. Я киваю и жду. Такие вещи нельзя обсуждать, их можно только переждать.

На третьей встрече он упомянул отца. Вскользь, между двумя другими фразами, как упоминают погоду.

- Мы не общаемся. Это давняя история, неважно.

Всё, что человек называет неважным, стоит запомнить.

- Сколько не общаетесь?

- Да лет… - он посчитал. - Десять. Одиннадцать даже.

- Он звонил вам?

- Нет.

- А вы ему?

- А я ему с какой стати? - И тут же, без перехода, снова про работу.

Тогда я задала единственный вопрос, который в этой ситуации имеет смысл. Не «что между вами случилось» - это он рассказал бы охотно, у таких людей всегда заготовлена версия, отрепетированная и удобная. Я спросила:

- Какой у него номер телефона?

Он назвал его сразу. Без запинки, не вспоминая, не поднимая глаз к потолку, как это делают люди, выуживающие цифры из памяти. Просто назвал - и осёкся на последней цифре, потому что уже услышал себя.

Человек, который одиннадцать лет не звонит, не помнит номер наизусть. Номер наизусть помнит тот, кто каждый день его не набирает.

Я не стала ничего объяснять. Объяснять тут нечего и незачем: если сказать вслух - он начнёт спорить, а спорят люди со мной, а не с фактом.

- И что мне теперь делать? - спросил он.

- Ничего. Вы просто помните его наизусть.

Он ушёл раздражённый. Это хороший признак, лучше вежливой благодарности. Сказал, что запишется, но, может, чуть позже, сейчас квартал закрывают.

А в дверях, уже прощаясь, он одними губами, беззвучно вывел: стерва.

Я поняла и улыбнулась. Он тоже улыбнулся - и вот на этом мы, пожалуй, наконец познакомились.

А про бессонницу мы с ним так и не поговорили. Но спать он, думаю, будет хуже.

* * *

Я дописала это вечером, дома, и пока дописывала, у меня дважды звонил телефон.

Сначала Кирилл. Третий раз за месяц, всегда после десяти, всегда с одной и той же интонацией - как будто мы не расстались, а просто вышли в разные комнаты. Я взяла на втором гудке. Поговорили двадцать минут ни о чём; я объяснила себе, что беру, только чтобы закрыть тему.

Потом мама.

Маме отзвонюсь завтра, сегодня уже поздно и я никакая. Она поймёт, она всегда понимает.