Настоящая любовь не спрашивает паспорт.

Милые мои! Есть встречи, после которых душа уже не бывает прежней. Об одной такой я и поведаю вам, ничего не утаив, ибо чувства - это единственное, чем мы по-настоящему богаты.

Это случилось на юге, куда я вырвалась одна, оставив постылые заботы. Был вечер, тёплый и лиловый, какие бывают лишь у самого моря. Я сидела на скамейке высоко над обрывом, и внизу дышала вода, и солнце медленно тонуло в ней, обагряя волны. И тут рядом опустился ОН.

Его звали Марио. Или Мариус - он произносил своё имя так певуче, с таким дивным неместным выговором, что я не разобрала, да и не всё ли равно? Он был смугл, черноволос, с проседью на висках, и в глазах его плескалась та южная печаль, что бывает у людей благородных, но гонимых судьбою.

- Синьора грустит одна? - спросил он, и голос его обволакивал, как тёплый бархат.

Я хотела ответить с достоинством, но крепкая его рука уже накрыла мою ладонь - накрыла бережно и властно, как накрывают пойманную птицу. Я задохнулась. От него веяло морем, дорогим табаком и чем-то ещё, отчего кружилась голова и таяла всякая воля.

- Я потерял всё, синьора, - говорил он, придвигаясь ближе, и крепкая его грудь коснулась моего плеча, и сквозь тонкую ткань я ощутила жар его тела. - Банк, коварство компаньона, злые люди… у меня осталось лишь сердце. И этот вечер. И вы.

О, как он говорил! Каждое слово его было как волна, что накатывает и уносит песок из-под ног. Он рассказывал о своей вилле, которую отняли злодеи, о яхте, что ждёт его в далёком порту, стоит лишь уладить одно пустячное дело. Он целовал мои пальцы, один за другим, и печаль его была так красива, так безмерна, что сердце моё рвалось помочь, спасти, согреть этого благородного изгнанника.

- Мне неловко просить, - шептал он, и длинные ресницы его трепетали. - Но злые люди отняли и карту, и телефон… совсем немного, лишь бы добраться до порта, а там, клянусь морем, я верну сторицей и увезу вас туда, где вечное лето…

Могла ли я отказать? Разве любовь считает деньги? Я отдала ему всё, что было в моей сумочке, и колечко, мамино, - он взял его так бережно, будто реликвию, обещав выкупить первым же делом. И поцеловал меня - долго, солёно, как само море.

- Жди меня здесь завтра на закате, - молвил он. - И мы уплывём.

Наутро его не было. Ни на закате, ни после. Добрая женщина из отеля, узнав мою историю, всплеснула руками и сказала, что таких, как мой Марио, тут на каждом пляже по десятку, и что дёшево я ещё отделалась - иные и квартиры лишались.

Дёшево! Они не понимают, эти практичные люди. Что им сумочка, что колечко. Они не стояли на том обрыве, не слышали, как море вторит биению двух сердец, не знали прикосновения той крепкой руки.

А я - знала. У меня был мой вечер. Была большая, настоящая любовь, пусть и длиною в один закат. И где-то там, за морем, плывёт на своей яхте мой печальный синьор, и, я верю, вспоминает обо мне.

Пусть плывёт. Я не в обиде.

А колечко - что колечко. Это дело наживное.