Маргарита Шпак

Всякая женщина хоть однажды была вдовой.

Милые мои! Сегодня я пишу вам не о любви, а о том, что горше любви, - о разлуке. И пусть учёные мужи меня поправят, но я скажу так, как чувствую: разлука это маленькая смерть. Не большая, настоящая, от которой в чёрном ходят год, - а маленькая. Но, поверьте, женщине от этого не легче.

Он уехал в четверг.

Я не буду говорить, куда и с кем, - это моё, женское. Скажу лишь, что уехал он на две недели, и когда закрылась за ним дверь, я поняла, что такое настоящая пустота. Я стояла в прихожей, где ещё висел запах его куртки, и не могла заставить себя пройти в комнату. Потому что комната была уже другая. Осиротевшая.

Нас, оставленных, никто не жалеет. Вдову - жалеют, вдове несут, вдову обнимают. А ты стоишь у окна, и разница только та, что твой ходит где-то по земле, ест уху и, может быть, даже с кем-то смеётся. Живой. А тебе - так же пусто, как если бы нет.

Первые дни я не могла есть.

Потом, конечно, стала. Но без души, милые мои, без души: сваришь на одного - и смотришь, как оно стынет.

Я перебирала его вещи. У каждого человека, кто ушёл, остаются вещи, и они делаются вдруг святыми. Тапки, брошенные посреди комнаты, - как я ругалась на эти тапки! А теперь стояла над ними и не смела убрать. Чашка его, с отбитым краем, - сколько раз я хотела её выкинуть, а тут вымыла и поставила отдельно, на видное место. Пусть стоит, напоминает о нем.

И телевизор молчал. Вы не представляете, милые мои, какая это оглушительная вещь - молчащий телевизор. Я даже включила его однажды вечером, на тот самый футбол, и слушала, не глядя. Просто чтобы шумело, как при нём.

Соседка сверху, Зинаида Павловна, встретила меня во дворе и говорит: что это вы, Риточка, такая мрачная, лица на вас нет. А я ей: ничего, Зинаида Павловна. Пройдёт. Всё проходит. И пошла, гордо, как ходят те, кому нельзя плакать при людях.

Ночи - вот что страшнее всего. Постель, милые мои, вещь беспощадная. Она помнит. Она помнит вес, и тепло, и то, как рядом кто-то потом поворачивается спиной и заснув бормочет во сне. Я ложилась на свою половину, ровно, как в гробу, и не смела занять его сторону - она была холодная и чужая, и я лежала и слушала эту холодную половину, и мне казалось, что я лежу рядом с чем-то умершим.

А ведь когда-то, в молодости, он поднимал меня на руки. Легко, как пушинку. И была в тех руках такая сила, такая уверенность, что я, помню, зажмуривалась и думала: вот и всё, вот и пропала я. И грудь у него была широкая, надёжная, и пахло от него табаком и зимой…

Ну, это я отвлеклась.

Так вот, женщина в разлуке проживает то же самое, что и вдова, только лайтовее. Тот же обряд и ритуал, милые мои. То же чёрное платье в шкафу, только его не надеваешь. Те же поминки, только в одиночку и с чаем. Та же могилка, куда ходишь, - а у меня это была лавочка во дворе, где мы сидели, когда он ещё курил.

Ровно две недели я так прожила. Тринадцать дней и четырнадцать ночей, я считала.

А в пятницу он вернулся.

Вошёл, наследил в прихожей, поставил свои сапоги - мокрые, конечно, - и говорит: чего у тебя лампочка на кухне перегорела, две недели, что ли, не могла заменить?

Я посмотрела на него. На его обгоревший нос, на эту дурацкую панамку, на пакет с рыбой, от которого сразу пошёл дух на всю квартиру.

- Приехал? - говорю. - Ну, приехал.

И пошла я, скрывая радость, ставить чайник.

Вот и вся история, милые мои. Такая уж наша женская доля: пока их нет - умираем, а как приедут - так и лампочка виновата, и рыбой воняет.

А чашку я его, с отбитым краем, всё-таки обратно в шкаф убрала. Нечего ей на виду стоять.