Кражу мне шили третий час.

Сижу, молчу. Не брал - не брал. Брал бы - тем более молчал. Следак молодой, злой: «Батов, мы же взрослые люди». Взрослые. А то.

Устал он. Дело сыпется, к начальству идти не с чем. Отложил ручку, закурил. Телек в углу без звука - там американец этот рыжий. Морда во весь экран, руками машет.

- Ещё один, - кивнул. - Клоун. Всех поимел и лыбится. Мразь он или нет? А, Батов?

Плечами пожал.

- Мне-то чё.

- Так все знают, что мразь.

Кивни, Батон. Кивни и молчи про кражу. Сдался тебе этот американец. Ты его и сам не любишь.

Не смог. Не смог промолчать.

- Да на хер он мне сдался, Трамп этот. Но коли вы его скопом в мрази определили - значит, он человек. Западло кодлой на одного. Кто б он ни был.

- Батов, ты за кого впрягаешься? Он же вор!

- Может, и вор. Я свечку не держал. Ты держал?

Усмехнулся. Потом перестал. Дошло до него. По краже я крепкий - а тут уперся за чужого, ненужного, которого сам не люблю. И перемкнуло. Кража стала до фонаря. Как отрезало.

- Пиздец тебе, Батов.

Снял трубку, сказал два слова. Пришли двое. Дверь на ключ.

Начали не с лица. Лицо видное, лицо потом. Начали, где не видно. Телефонной книгой по рёбрам - толстая, звук глухой, следа нет. Раз, другой. Молча. Как работу работают.

Первое, что понял: они не злятся. Злость - это когда быстро. А тут не спеша, спокойно. У них смена, у меня - вся жизнь, и торопиться некому.

- Одно слово. Скажи, что Трамп мразь, и тогда отпущу, - говорит следак. Сел, чаю налил из термоса, прихлёбывает. - Скажешь - и всё прекратится. Я домой хочу не меньше твоего.

Молчу. Он кивнул своим. Продолжили.

Потом остановился. Взял бумаги, вышел. А эти остались. И вот когда он вышел - стало хуже. При нём хоть слово было, за что держаться, разговор. А без него - просто двое и я, и тишина, и они не торопятся.

Между - вот что страшно. Не когда бьют. Когда бьют - терпишь, там просто: больно и всё. А между - сидишь, ждёшь. Оно идёт к тебе медленно, и ты уже весь наперёд болишь. Тело умнее головы: голова держится, а тело уже сдалось, дрожит, ждёт.

Часов там нет. Есть «до» и «между». «После» пока не было.

Вернулся следак. Свежий, отдохнул, видать. Снова присел.

- Ну что, Батов, надумал? Смотри, как просто. Одно слово про человека, которого ты в глаза не видел. Он про тебя не знает и не узнает. А ты за него - вот так. - Обвёл рукой. - Не жалко себя?

Себя жалко. Клавку жалко. А слова не даю. Держусь за него, за слово. Пока слово при мне - я при себе. Отдам - и меня не станет.

По пальцам стали. Ножкой стула, по одному. Тут уже не глухо. Тут я, кажется, и заорал.

Мокрым полотенцем на морду. Дышишь - и не дышишь. Вода в нос, в горло, темно, они держат, и ты уже не про Трампа, ты вообще ни про что, ты только про глоток. Отпустят, отольют - и заново. И заново. Сколько раз - не считал. Считать нечем было.

А потом обмочился. Под себя, как маленький. Горячо и стыдно - при них, при живых людях, взрослый мужик.

А после - и стыдно перестало.

Вот тут я и понял, что всё. Пока стыдно - ты ещё человек, ещё держишь себя. Ушёл стыд - и держать нечего. Я себя весь по полу размазал, и подбирать неохота.

И заокеанский стал уходить. Далёкий он. За морем. Морда на телеке, а телек кто-то выключил. А я - тут, на полу, в своей крови, в своей моче, рёбра мои, пальцы мои, Клавка дома ждёт. При чём тут он. Кто он мне.

Не помню, как сказал. Правда не помню, вроде и не я - губами шевельнул, а оттуда само: мразь. Мразь он. Мразь, отпустите. Всё, пишите.

Тихо стало. Следак присел на корточки, в глаза заглянул. Ласково.

- Ну вот. А говорил - человек.

Подписал, что дали. Не читал. Ручку сам не удержал - он придержал.

Вечером у гаражей мужики: Батон, живой? За что метелили?

- Сдал, - говорю. - Трампа сдал. Сказал - мразь. С какого раза - не помню. И подписал ещё чего-то, не читал.

Смеются. Батон, ну даёшь. Заокеанского-то. Он про тебя и не знает.

- Не знает, - говорю. - И не узнает. Мелочь он. Морда на телеке.

Помолчали.

- Там, мужики, и не таких ломают. Не таких.

Плечами пожал.

- Меня-то чё.

И пошёл домой. К Клавке. Спать.