buc2cub

Сидим как-то во дворе. Вечер, тепло, отработали своё - имеем право. Кто-то бутылку принёс, ну и потянулись помаленьку - как водится, полдвора собралось. Кто с работы, кто так. Мужики сидят, за жизнь трут. Святое дело. Слово за слово, и Витёк рассказывает: на районе хату вынесли. Днём, пока люди на работе были. Всё подчистую - телевизор, деньги, из детской, суки, копилку разбили. Я аж бутылку отставил. Клавка ж одна тянет, мужа нет, на двух работах горбатится. И тут я возьми да вспомни: Дошли, чего там идти. Стоит рыжий у подъезда, семечки лузгает. Вальяжно так, вразвалочку. Увидел меня - и ноль внимания, лыбится только. Идёт, мол, пузатик какой-то, а чё он мне сделает. Тут я мигом метнулся к долговязому, схватил за грудки да одним рывком к стене припечатал. Так, что семечки веером и глаза по полтиннику. Вся вальяжность разом слетела. И всё выложил рыжий, как миленький. Вот такая порода:

Нынешняя молодёжь, товарищи, не знает цены вещам. Всё у них одноразовое, всё на выброс: попользовался - и в урну. А ведь за каждой вещью, за самой малой, стоит труд человеческий. Об этом и хочу поведать историю из своей трудовой биографии - историю, не побоюсь этого слова, поучительную. Дело было в семьдесят восьмом году, когда служил я заведующим складом на овощной базе № 4. Пост ответственный: под моим началом - вверенное социалистическое имущество, и за каждую единицу оного я отвечал головой, а точнее, подотчётной ведомостью. И вот однажды, товарищи, проводя плановую ревизию, обнаружил я недостачу. Пропал ящик. Не простой ящик - тарный, добротный, из хорошей сосновой доски, каких тогда уже недоставало. По документам ящик числится, а в наличии его нет. Иной на моём месте махнул бы рукою: подумаешь, ящик. Но не таков Валерьян Тихомиров. Для меня недостача - это пятно на чести, а честь,

Так. Сегодня "Муму". Тургенев. И я эту вещь, ребята, нарочно откладывал. Не потому, что сложная - она самая простая из всех, какие я тут разбирал. А потому, что после неё разговаривать не хочется. Сразу предупреждаю: смешного не будет вообще. Ни одной шутки за весь текст, не ищи. Москва, середина позапрошлого века. Барский дом, старая барыня - вдова, доживающая свой век. Муж помер, дети разъехались. Дни у неё длинные, скучные, здоровье неважное, настроение меняется по сто раз на дню. И вот она от скуки распоряжается жизнями дворовых людей - потому что больше ей распоряжаться нечем, а они её собственность. Крепостное право, ребята: люди принадлежали людям, как лошади. Работает у неё дворником Герасим. Мужик громадного роста, богатырь, силы страшной. И при этом глухонемой от рождения: не слышит и говорить не умеет. Взяли его из деревни. А в деревне он пахал за четверых, и земля была его де

Так, слушаем. Хемингуэй, "Старик и море". Американец, но история эта, ребята, понятна любому мужику, который работал руками. Сюжет я тебе сейчас изложу в три строчки, и ты подумаешь - и всё? И всё. А книжка, между прочим, получила все главные премии, какие на свете есть, и её читают семьдесят лет. Сейчас разберёмся, в чём фокус. Куба, рыбацкая деревушка под Гаваной. Старик, Сантьяго. Худой, жилистый, весь в пятнах от солнца, руки в старых шрамах от снастей. Рыбак всю жизнь, другого не знал. И вот у него полоса: восемьдесят четыре дня подряд он выходит в море и возвращается пустой. Ни одной рыбы. Восемьдесят четыре дня, ты понял, нет? Это почти три месяца впустую вставать затемно, грести, ставить снасть и приходить ни с чем. В деревне его уже списали. Над ним посмеиваются. Родители мальчишки, который с ним ходил, парня забрали и отправили на другую лодку - на удачливую. Мальчик, Манолин,

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Так, садись. Пушкин, "Капитанская дочка". И это, ребята, книжка про то, как один раз по-человечески поступил - и через два года это тебе жизнь спасло. Я такие истории люблю, потому что сам видал похожее, только без виселиц. Время - семидесятые годы восемнадцатого века, при Екатерине. И вот что тогда случилось: поднялся Емельян Пугачёв, донской казак, объявил себя царём Петром Третьим - тем, которого к тому времени уже давно не было в живых, - и за ним пошли казаки, мужики, башкиры, работные с заводов. И пошла по Уралу и по Волге война, страшная, с виселицами по обе стороны. А рассказывает всё это Пётр Гринёв - дворянский сынок, от первого лица, уже стариком вспоминая. Начало такое. Рос он недорослем: гонял голубей, учился у француза, который по пьяни ничего не преподавал. И решил отец отправить его служить. Не в гвардию, в столицу, где весело, а в глушь, в Оренбург. И сказал слова, котор

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

Так, слушай. Гоголь, "Шинель". И я тебя сразу предупреждаю: смешного сегодня будет мало. В начале есть, а дальше кончится, и кончится резко. Я эту книжку нарочно на потом откладывал, потому что тут не над чем зубы показывать. Жил в Петербурге чиновник. Акакий Акакиевич Башмачкин. Титулярный советник - это, чтоб ты понимал, дно служебной лестницы, мелочь, никто. Работа у него была такая: переписывать бумаги. Своими руками, с одного листа на другой, слово в слово. И вот он это делал двадцать с лишним лет, и - вот тут самое трогательное - он это любил. Правда любил. Ему буквы нравились, у него были свои любимые. Придёт домой, поест - и опять переписывать, для себя, в удовольствие. Над ним в конторе смеялись. Молодые чиновники сыпали ему бумажки на голову, толкали, придумывали всякое. А он ничего. Только иногда попросит: оставьте меня, зачем вы меня обижаете. И всё, больше ничего сказать не

стоим мы вдвоем вечером на крыше. пьём пиво. после знойного дня, вечерний ветерок приятно обдувает тело. внизу дворы, коробки, машины ползают. кое где уже зажгли свет в окнах. отпили пиво. он замолк и пристально посмотрел вниз. внизу проехала машина, вякнула сигналкой и заглохла. отпили еще пива. ветер погнал по крыше пустой пакет из магазина и прижал его к парапету. мы наблюдали, как на том берегу дворов гаснет закат, погрузившись в размышления. мы опять замолчали. где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая. открыли ещё по банке.

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Так, слушаем. Булгаков, "Собачье сердце". Смешная вещь, местами до слёз, а под смехом такое, что мне лично не по себе. И я тебе сразу скажу, в чём тут для меня заковыка: этого Шарикова я, ребята, в жизни встречал. И не раз. Вот про это и поговорим. Москва, двадцать четвёртый год. Зима, голодно, во дворах помойки. Живёт пёс. Бездомный, шелудивый, обварили ему бок кипятком. И вот с его-то мыслей книга и начинается - он лежит в подворотне, подвывает и рассуждает про людей, кто добрый, кто хлестнёт сапогом. И рассуждает, между нами, толково: жизнь он видел с самого низа, а с низа всё виднее. И подобрал его человек. Профессор Преображенский, светило, хирург, живёт в большой квартире, лечит богатых нэпманов, обедает как положено. Приманил колбасой и привёл домой, и пёс, само собой, решил, что попал в рай. Назвали Шариком: тепло, кормят, ошейник - и, как он сам заметил, ошейник это всё равно чт

Так, слушаем. Горький, "Челкаш". Рассказ коротенький, на полчаса, а бьёт сильнее иного романа. И вот его-то я тебе особенно советую, потому что в школе он проходит мимо, а в нём сказано то, за что люди друг друга по жизни и мерят. Одесса, порт. Грохот, лебёдки, пароходы, мужики в пыли таскают, пароходный дым, солнце. Горький это место любил и описал так, что слышно. И ходит по этому порту Гришка Челкаш. Старый вор, пропойца, худой, жилистый, нос крючком, как у ястреба. Свой в порту насквозь: каждого сторожа знает, каждую лазейку. Идёт - и сразу видно, что человек не работать пришёл. У него на вечер дело. Напарника только нет. И тут он видит на земле парня - лежит деревенский малый, здоровый, ручищи как лопаты. Гаврила. Пришёл в город на заработки, а ничего не вышло: денег нет, работы нет, домой возвращаться не с чем, а надо, потому что там его женить хотят, а без денег он в дом зятем пой

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

Я с бохом всегда общался по-деловому. Без этих "Отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. Молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. Отвечал ли кто на том конце - я не знал. Ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. Может, сидел там кто-то. Может, было пусто. Но тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг читают. Так и слал, на всякий случай. Первый тикет был простой. "Господи, вытащи меня отсюда". Отсюда - это из моего города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. Где будущее описывается одним словом, и слово это - "не будет". Где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а просто чтоб неделя хоть чем-то закончилась. Болото. Тёплое, привычное, засасывающее болото. Тикет то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. Просто в один прекрасный ден

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н