Так, садись. Стругацкие, "Пикник на обочине". И я тебя сразу предупрежу: любимого героя тут не будет. Будет человек, которого понимаешь до последней жилки - и которого в конце оправдать нельзя. Вот с этим и поедем.

Расклад такой. На Землю прилетали. Посидели где-то полдня в шести местах планеты - и улетели. С людьми не говорили, ничего не объясняли, даже, похоже, и не заметили, что тут кто-то живёт. А после них остались Зоны.

И вот в Зонах - ад. Там физика не работает как положено. Там есть места, где тебя расплющит в лепёшку на ровном месте, потому что тяжесть в одной точке бешеная. Есть студень, который жрёт всё, к чему прикоснётся, и человека в том числе. Есть жара, которая сжигает без огня. Прошёл в метре от тропы - и нет тебя.

А ещё там валяется добро. Штуки, которых люди сделать не умеют: вечные батарейки, кольца, которые дают чёртову прорву энергии, всякая всячина, за которую на чёрном рынке платят такие деньги, что дух вон. Зону оцепили, вход запретили, поставили охрану.

И появились сталкеры. Мужики, которые ходят туда ночью, без всякого разрешения, за этим добром. Вот они и есть главные люди этой книжки.

Наш - Рэдрик Шухарт. Рыжий. Молодой, лет под тридцать, живёт в городишке возле Зоны. И по всем бумагам он преступник: лазает, ворует, продаёт барыгам. А по-человечески - мужик как мужик, работящий, упрямый, с женой и дочкой.

И вот, ребята, первое, что Стругацкие сделали гениально: они этого сталкера показали не романтиком. Он не за приключением ходит и не за тайной. Он ходит за деньгами, потому что больше нечем кормить семью, и потому что ничего другого он уже не умеет. Это работа. Поганая, смертельная, но работа.

Ходят они так: медленно, по шажку, гайку впереди себя бросают - куда гайка упала нормально, туда и ступай. Часами на двадцать метров. Там торопливых нет, там торопливые лежат.

Что в этой Зоне есть, тебе никто толком не объяснит, и в этом вся штука. Учёные не понимают, правительство не понимает, барыги не понимают и не хотят - им продать бы. И вот в книге есть разговор, ради которого её, по-моему, и писали. Один учёный объясняет, что скорее всего никакого послания нам не оставляли. Просто ехали мимо, остановились у дороги, устроили пикник, поели, побросали мусор, окурки, пролили что-то - и уехали. А мы тут копошимся в объедках и гадаем, что нам этим хотели сказать.

Вот отсюда и название. Мы, значит, зверушки в лесу у обочины. И пришельцы нас не мучили, не воевали с нами, ничего нам не желали. Они нас просто не заметили. И, скажу тебе как есть, это пострашнее любой войны миров. Когда тебя ненавидят - ты хоть кому-то важен.

Что Зона делает с людьми, дальше.

У Рэда родилась дочка. Мартышка - так её дома зовут. Родилась вся в тёплой шёрстке, тихая, ласковая, умненькая. Такое в их городке не редкость: у сталкеров дети выходят не как у людей. И дальше - самое тяжёлое во всей книге: девочка с годами перестаёт быть человеком. Медленно. Говорить разучилась, играть разучилась, глядит зверьком. Отец ходил в Зону - а платит за это она.

Ты ведь уже это где-то слышал, а? У Достоевского студент рубил барыгу, а под топор попала тихая Лизавета, которая ни при чём. Всегда, ребята, всегда платит кто-то случайный. Это не литературный приём, это закон природы такой.

А ещё в сталкерских семьях возвращаются покойники. Просто приходят домой из Зоны - молчком, тихо садятся в углу и сидят. И к Шухартам пришёл отец, давно похороненный. И живут они дальше вчетвером: Рэд, жена, дочка-зверёк и покойный отец за столом. И, знаешь, что тут самое сильное? Жена не выгнала. Никого не выгнала. Привыкли.

По ходу дела было ещё вот что. В первой ходке Рэд вёл учёного, Кирилла, - хорошего человека, честного, из тех, кто верит, что всё это можно понять и обратить на пользу. Вернулись живые, а Кирилл через несколько часов умер: подцепил в Зоне то, что снаружи не видать. И это Рэда подломило крепче всего, потому что Кирилл был, может, единственный человек, которого он по-настоящему уважал.

Потом была тюрьма. Потом снова ходки, теперь уже на барыг, за гроши, потому что назад дороги нет.

А однажды он вытащил из Зоны старого сталкера, Стервятника Барбриджа, - человека насквозь гнилого, которого весь город знал как мразь. Тот попал в жижу и ноги себе спалил. И Рэд его пёр на себе до самого края, хотя мог бросить и никто бы слова не сказал. Ноги старику потом отняли, но жив остался. Вот это, мужики, у Рыжего за душой есть, и этого не отнимешь: своего, даже такого, он в Зоне не бросил.

А Стервятник ему в благодарность рассказал легенду. Что в Зоне есть Золотой шар и что он исполняет желания. Любое. Всерьёз.

И вот к этому Шару Рэд в конце концов и пошёл. Потому что у него дома сидела дочка, которая переставала быть человеком, и просить он собирался за неё.

Только к Шару, слушай внимательно, дорога одна, и на ней стоит одна поганая штука. Проходит её тот, кто идёт вторым. А первый - гибнет. Всегда. Плату надо внести, и плата - человек. Стервятник, между прочим, эту цену в своё время уже платил, и потому и ходил всегда один назад.

И Рэд взял с собой парня. Артура, сына того самого Барбриджа. Молодого, красивого, чистого мальчишку, который в сталкерство полез по молодости и верил, что всё будет хорошо.

Он взял его, зная зачем.

И они дошли. И парень побежал вперёд, к Шару, и на ходу кричал про то, чего он попросит, - про счастье для всех, чтоб никого не обделили. Кричал, как кричат в девятнадцать лет. И там его и не стало.

А Рэд прошёл по оплаченной дороге и встал перед Шаром. И - вот тут книжка и кончается, и кончается страшно - не смог ничего сказать. Он двадцать лет только и делал, что выживал, врал и торговал, и в голове у него не осталось ни одного своего слова. Ни единого. И он выкрикнул то, что за час до этого кричал убитый им мальчишка: счастье для всех, даром, и чтоб никто не ушёл обиженным.

Чужие слова. Всё, что у него нашлось.

А ты сам-то платил когда-нибудь чужой шкурой за своё? Может, не так страшно, может, по мелочи - переложил, подставил, промолчал вовремя. Вспомнил? Тогда не спеши его судить сгоряча, а суди спокойно.

Теперь коротко, что по делу.

Первое, и без скидок. Он взял пацана как плату. Не в драке, не сгоряча, не защищаясь - он его вёл туда весь день, кормил разговорами, зная, чем кончится. Это, мужики, самое чёрное дело во всех книгах, что я тут пересказывал, хуже топора. Раскольников хоть теорию имел, а этот всё понимал трезво. И то, что он шёл за дочкой, - не оправдание. Оправдания тут нет вообще, и Стругацкие его не дают. Хорошая цель - самая удобная дверь в подлость, я про это уже говорил, когда Гаврила брал камень.

Второе. Как же он до этого дошёл? А по шагу. Сперва подработка, потом ходки, потом тюрьма, потом барыги, потом мёртвый учёный, потом дочка-зверёк. Каждый следующий шаг был чуть хуже предыдущего, и ни один в отдельности не выглядел как падение. Вот так оно и происходит с людьми, всегда - не прыжком, а лесенкой.

Третье, про Зону. Самое жуткое в ней не студень и не плешь. Самое жуткое - что ей до нас нет никакого дела. Мы для них были мусор на обочине, и ничего нам не завещали. Люди всю книгу ищут в этом смысл, потому что человеку невыносимо, что смысла нет. Вот и вся правда про нас.

И четвёртое. Мужик, которому выжгли всю душу, у последней черты не нашёл ни одного своего слова и повторил чужие. А слова-то, заметь, хорошие. Может, впервые за всю жизнь он сказал что-то не для себя. Толку ли с этого - Стругацкие не говорят, книга обрывается прямо там. И это честно: никто не знает, засчитывается ли такое.

Всё, разбежались. Книжка тонкая, за два вечера. А если некогда - прочти хотя бы разговор про пикник и про обочину, страницы три, и ты поймёшь, почему эту вещь пятьдесят лет не могут забыть. Книжку всё равно прочти, я тебе только вкратце.