Так, слушаем. Железников, "Чучело". Книжка про шестой класс, и писана она как бы для детей. А по делу это самая точная вещь про травлю, какую я знаю, - и взрослому её читать полезнее, чем ребёнку. Городок маленький, тихий. Приезжает в него девочка - Лена Бессольцева, двенадцати лет, - жить к деду. Дед - Николай Николаевич. Старик, ходит в старом пальто с заплатами, денег не тратит, и весь город над ним посмеивается: зовут за глаза заплаточником и считают скупердяем. А он в это время годами собирает по людям картины - работы своего предка, художника, - и живёт впроголодь, потому что все деньги уходят туда. И Лена в него: доверчивая, смешливая, прямая. Смеётся не вовремя, говорит, что думает, и ни от кого ничего не ждёт плохого. И класс её сразу назвал чучелом. За что? А ни за что. За то, что не такая: за смех, за заплаточника-деда, за то, что не умеет подстроиться. Так оно и бывает: травл

Так, слушаем. Распутин, «Уроки французского». Рассказ не старинный — советский, и написан, по всему видно, про себя самого. И это одна из тех вещей, где человек нарушил правила и оказался прав. Сорок восьмой год. После войны. Голодно по-настоящему: не «денег мало», а есть нечего. Деревня. Мальчишке одиннадцать лет, учится хорошо, и в деревне школа только до четвёртого класса. А дальше — только в райцентре, пятьдесят километров. И мать его отправляет. Одного. Жить у знакомой в райцентре и учиться. И вот как он там жил. Мать присылала с попутчиками хлеб и картошку — отрывала от младших, самой есть нечего. И вот эти передачи у него пропадали. Не все, но постоянно: кусок хлеба, картошка. Кто подъедал — он догадывался, но сказать не мог, потому что живёт у людей из милости и скандалить ему нельзя. Худой был до того, что на медосмотре врач сказал: малокровие, надо пить молоко. А молоко — рубль

Так, слушаем. Гоголь, "Портрет". Повесть с чертовщиной - там будет и ростовщик с живыми глазами, и деньги из рамы. Но я тебе сразу скажу: чертовщина тут декорация. А книжка про то, как человек продал своё ремесло, и как это выглядит по шагам. Петербург. Живёт молодой художник - Чартков. Бедный, снимает угол, за квартиру не плачено, краски кончаются, слуга его не кормит, а дразнит. И при этом парень талантливый - по-настоящему, учитель ему это говорил: у тебя, мол, дар, только не торопись, не гонись за модой, не хватайся за кисть ради денег. И вот он от нечего делать заходит в лавку, где торгуют всякой мазнёй для простого народа. И среди всего этого хлама видит портрет. Старик. Азиат в широком халате. Лицо смуглое, страшное, а главное - глаза. Написаны так, что они живые. Смотрят. И он отдаёт последний двугривенный и несёт портрет домой. Ночью ему было худо. То ли снилось, то ли нет: стар

Так, слушаем. Чехов, "Хамелеон". Я его вам обещал, когда про "Злоумышленника" рассказывал, - вот и пришло время. Рассказ на три страницы. Три, ребята. А приём, который там разобран, работает до сих пор, и ты его на этой неделе где-нибудь увидишь. Базарная площадь в городишке. Тишина, жара, лавки открыты, никого. И идёт через площадь полицейский надзиратель Очумелов. Начальство местного масштаба - тот, кто тут порядок блюдёт. Идёт в новой шинели, а в руках у него узелок. В узелке, между прочим, конфискованный крыжовник, который он только что у кого-то отобрал. Это Чехов такую деталь дал, чтоб ты сразу понял, с кем имеешь дело. И тут из дровяного склада крик и визг. Выскакивает собачонка - маленькая, белая, борзая, хромает на трёх лапах. А за ней выбегает мужик и орёт. Мужик - Хрюкин, золотых дел мастер. Поднимает окровавленный палец и предъявляет: укусила, собака, вот, свидетели есть. И О

Так, слушаем. Достоевский, "Белые ночи". И это, ребята, самый тихий Достоевский, какой бывает: ни топора, ни каторги, ни суда. Четыре ночи, двое разговаривают на набережной, и всё. А под конец он тебя всё равно достанет, будь уверен. Петербург, июнь, белые ночи - когда до утра светло и город как будто ненастоящий. И ходит по этому городу молодой человек. Имени у него нет, он так и назван - Мечтатель. Двадцать шесть лет, служит где-то мелко, живёт в съёмной комнатёнке с жёлтыми обоями и пауком в углу. И главное про него: он ни с кем не знаком. Вот буквально. Восемь лет в Петербурге, и ни одного человека, к кому можно зайти. Он гуляет по улицам, знает в лицо дома и здоровается с ними про себя. И живёт он не жизнью, а мечтами: сидит у себя и придумывает себе целые истории, где он герой, где его любят, где всё было бы. И в мечтах ему хорошо настолько, что наружу выходить незачем. Запомни это

Так, слушаем. Платонов, "Юшка". Рассказ на несколько страниц, и вот его-то я бы в школе читал в первую очередь, а не в последнюю. Городок при кузнице. И работает при кузнице подручный - Ефим Дмитриевич, а зовут его все Юшка. Ему сорок лет, а выглядит он стариком: маленький, худой, лицо морщинистое, глаза белые, как у слепого, и в них всегда стоит влага. Он болен грудью - то, что раньше звали чахоткой. Силы мало. Работа его такая: таскать воду, песок, уголь, раздувать горн, держать клещами железо, пока кузнец бьёт. Встаёт раньше всех, уходит позже. И вот как с ним обходились. Дети, как его завидят на улице, бросали в него камнями и землёй. Кричали вслед, бегали за ним, толкали. И делали они это нарочно - чтоб он ответил, чтоб погнался, чтоб закричал. А он не отвечал. И вот это, Платонов пишет, их и злило больше всего. Они толкали его сильнее, чтоб добиться хоть чего-нибудь. А он молчал и

Так, слушаем. Чехов, "Вишнёвый сад". Пьеса, и последняя, которую он написал, - через несколько месяцев его не стало. И сразу скажу, что меня в ней держит. Это ведь, по сути, та же история, что у Обломова, только там один мужик лежал на диване, а здесь целое семейство - и лежат они не на диване, а на имении, которое под ними продают. Расклад. Имение, старый дом, и при нём вишнёвый сад. Огромный, знаменитый на всю округу, его даже в справочники вписывали. Весной он весь белый. Хозяйка - Любовь Андреевна Раневская. Барыня, живёт в Париже, деньги кончились, вернулась домой. Человек она, между нами, не злой и не глупый: добрая, щедрая, обаятельная. И при этом последние деньги отдаёт случайному прохожему, а дома есть нечего. Брат её - Гаев. Болтун. Говорит всё время, красиво, не по делу, и чуть что - съезжает на бильярд: вот, мол, два шара в угол. Ему пятьдесят с лишним, и он до сих пор ничего

Так, слушаем. Куприн, "Гранатовый браслет". Повесть небольшая, и она про такую штуку, над которой у нас принято подхихикивать: про человека, который любил безответно и всю жизнь. Только не торопись смеяться. Потому что к концу выяснится, что из всей этой компании достойно себя повёл один - тот самый, над которым смеялись. Расклад такой. Княгиня Вера Николаевна Шеина. Красивая, спокойная, замужем за князем - человеком, в общем, неплохим, но денег у них уже нет, и живут они больше по видимости. Любви там давно нет, есть хорошие ровные отношения. У неё именины, в доме гости. Брат её, Николай Николаевич, служит по прокурорской части. Человек твёрдый, порядок понимает. И есть ещё гость - старик генерал Аносов, друг семьи, который Веру знает с детства. Вот его запомни, он тут скажет главное. И есть телеграфист. Точнее, мелкий чиновник одной казённой палаты, звать Георгий Степанович Желтков. Ни

Так, слушаем. Джек Лондон, "Любовь к жизни". Рассказ короткий, американский, про север. И это, ребята, самая честная книжка про то, из чего человек сделан, - потому что там с человека сняли всё и смотрят, что осталось. Север. Тундра, осень, холод, мокрый мох, низкое небо. Ни дорог, ни людей, ни жилья на сотни вёрст. Идут двое. Старатели, с золотом - намыли и несут. У них мешки с песком, ружья, остатки припасов, и путь к тайнику у реки, где спрятаны еда и лодка. И на самом начале рассказа один из них переходит ручей по камням, подворачивает ногу и вскрикивает: Билл, погоди! А Билл не обернулся. Он слышал. Он прошёл по мокрым камням дальше, вылез на берег и пошёл, не оглядываясь. Всё. Больше Билла в рассказе не будет до самого конца. И остался человек один. С вывихнутой ногой, без товарища, в тундре, где до жилья не дойти и за неделю. Имени его Лондон, между прочим, нигде не даёт. Просто ч

Так, слушаем. Ремарк, "На Западном фронте без перемен". Немец, Первая мировая, и написано это, между прочим, человеком, который сам там был - его ранило, и он знает, о чём говорит. И сразу предупреждаю: смешного не будет. И геройского тоже. Это книга, которая геройство как раз и разбирает по винтикам. Начинается со школы. Сидит класс - мальчишки по девятнадцать лет, выпускной год. И есть у них учитель, Канторек. Маленький человечек в сером сюртуке, который на каждом уроке говорит им про отечество, про долг, про честь и про то, что их ждёт слава. И он их уговорил. Весь класс. Уговаривал до того, что те, кто ещё сомневался, стали выглядеть трусами перед своими же. И они пошли добровольцами. Всем классом. Рассказывает всё это один из них - Пауль Боймер. Потом казарма. И вот тут первая вещь, которой они не ждали. Над ними поставили унтера, Химмельштоса. А в прежней жизни этот Химмельштос был

Так, слушаем. Шолохов, "Судьба человека". Рассказ не длинный, а по весу тянет на роман. И предупреждаю: тут будет тяжело. Зато кончается так, что дышать можно. Устроено просто. Весна, разлив, переправа. Двое мужиков ждут на берегу лодку, курят и разговаривают. Один - случайный человек, от его лица и записано. Второй - высокий шофёр, ведёт за руку мальчонку лет шести. И вот этот шофёр рассказывает про себя, пока они ждут. Всё остальное - его слова. Зовут его Андрей Соколов. До войны - обычная жизнь. Работал шофёром. Жена, Ирина. Трое детей: сын Анатолий и две дочки. Домик, хозяйство. Он сам говорит, что жил так, что лучше и не надо, только тогда этого не понимал. И одну вещь он вспоминает всю дорогу и не может себе простить. Когда уходил на фронт, жена прижалась к нему и плакала, и всё повторяла, что они больше не увидятся. А он разозлился и оттолкнул её. Потому что это, по-солдатски, пло

Так, слушаем. Чехов, "Тоска". Рассказ на шесть страниц. И это, ребята, самое страшное, что я тут пересказывал, - а в нём никого не убили, никого не посадили и ничего не украли. Петербург, зима, вечер. Снег валит крупными хлопьями. Темно. Стоит на углу извозчик. Иона Потапов. Старик. Сидит на козлах согнувшись, и снег на нём лежит слоем - на шапке, на плечах, и он его не стряхивает. И лошадёнка его тоже стоит занесённая, старая, худая, вытянув шею. Сидят оба, как будто не живые, и ждут седока. И первая деталь, которую Чехов даёт сразу: старик сидит не потому, что работает. Ему, в общем, всё равно. Он просто сидит на холоде, потому что домой идти незачем. У него неделю назад умер сын. Кузьма Ионыч. Молодой ещё. Лежал в больнице с горячкой, три дня, и помер. И вот что ему надо. Ему надо рассказать. Хоть кому-нибудь. Не денег, не жалости, не помощи - просто сказать вслух другому человеку: у

Так, слушаем. Куприн, "Белый пудель". Рассказ вроде детский - его и в школе проходят маленьким, - а по делу он взрослее многих толстых книг. Потому что он ровно про одну вещь: своих не продают. Ни за какие деньги. Крым, лето, жара. И ходит по дачам бродячая труппа из трёх человек, если собаку считать за человека. А её надо считать. Старик - Мартын Лодыжкин. Шарманщик. Таскает на горбу старую шарманку, которая давно хрипит и половину нот не выдаёт, и крутит на ней одно и то же. Мальчик - Сергей, лет двенадцати. Акробат. Кувыркается на ковре, ходит на руках, работает за хлеб. И пудель - Арто. Белый, кудлатый, стриженый под львёнка, умный. Умеет служить, прыгать, плясать на задних лапах. Он у них, в общем-то, главный кормилец, потому что на собаку люди смотрят охотнее, чем на хриплую шарманку. Живут они впроголодь. Ходят от дачи к дачи, работают, собирают медяки. Иногда их гонят, иногда дад

Так, слушаем. Толстой, "Много ли человеку земли нужно". Рассказ коротенький, страниц десять, а по сути это притча - то есть история с подвохом, которая тебе в конце и выдаёт счёт. Мужик. Пахом. Крестьянин, небогатый, живёт своим трудом. И начинается всё с бабьего разговора. Приехала к его жене сестра из города и стала хвалиться городской жизнью. А жена ей в ответ: зато мы на земле, у нас прочно, нас никто не согнёт. Пахом лежал на печи и слушал. И подумал про себя: верно. Одна беда - земли мало. Была бы земля, говорит, тогда я и чёрта самого не побоюсь. И тут Толстой добавляет, что чёрт это услышал. И сказал себе: ладно. Дам тебе земли сколько хочешь - и ею же тебя и возьму. Вот тебе и весь механизм, и объявлен он на первой странице. Дальше просто смотрим, как он работает. Купил Пахом землю. Немного, но своя. Жить стало лучше: хлеб свой, скотина своя. И вроде всё, живи да радуйся. Только

Так, слушаем. Солженицын, "Матрёнин двор". Рассказ тихий, без крика, и вот от этой тишины он и остаётся в памяти надолго. Пятидесятые годы, деревня в средней России. Приезжает туда человек - учитель математики, и от его лица всё рассказано. Жить ему негде, и пускает его к себе старуха. Матрёна Васильевна. Лет под шестьдесят, больная, одинокая. Изба старая, тараканы за обоями, колченогая кошка, фикусы в кадках и коза. Вот и всё её имущество. И вот как она жила, слушай внимательно. Пенсии у неё не было. Она двадцать пять лет проработала в колхозе - а трудодни ей писали палочками в книжечку, и за эти палочки денег не платили. Пенсию по старости ей не полагалось, потому что работала не на производстве. А за мужа, который не вернулся с войны, пенсию надо было выхлопотать - и для этого требовались справки: что он служил, что получал столько-то, что она его жена. И вот она ходила за этими справ

Так, слушаем. Бунин, "Господин из Сан-Франциско". Рассказ короткий, страниц двадцать, и он про то, о чём мы с тобой боимся думать: что человек всю жизнь готовится жить, а жить-то и не начинает. И сразу первая вещь, из-за которой рассказ и помнят. У героя нет имени. Бунин его так и называет всю дорогу - господин из Сан-Франциско. И отдельно сообщает, что имени его никто не запомнил. Ни в Неаполе, ни на Капри - нигде. Так что ты его зови как хочешь, его и книга никак не зовёт. Кто он. Американец, пятьдесят восемь лет. Богатый. И разбогател он сам, своим трудом - это важно, он не барчук. Пахал всю жизнь, держал дело, гонял на работу китайцев, которых выписывал тысячами, и копил. И вот он посчитал, что заработал достаточно. И решил, что теперь, наконец, пора жить. Вот его собственная формула, ты её запомни: до этой поры он не жил, а лишь существовал. Хорошо существовал, но всё-таки только су

Так, слушаем. Чехов, "Палата номер шесть". Вещь страшная, и страшная не кровью. Тут человек получил ровно то, о чём сам рассуждал, и получил это сполна. Городишко, больница. Гнилая, вонючая, в палатах клопы, сторожа воруют продукты у больных. Нищета и запустение, какие бывают, когда всем всё равно. И есть при больнице флигель. Палата номер шесть - там держат душевнобольных. Пять человек. Решётки на окнах, на полу сор, тюфяки, вонь. И при них сторож Никита - старый солдат, из тех, кто твёрдо знает, что порядок надо держать. Он больных бьёт. Просто так, по заведённому: чтоб тихо было. Доктор в этой больнице - Андрей Ефимыч Рагин. Умный человек, начитанный, мягкий, пьёт пиво и читает книги вечерами. И когда он сюда приехал, он сперва было ужаснулся: грязь, воровство, больных колотят. А потом рассудил. И вот как он рассудил, слушай, потому что в этом вся книга. Он подумал: один я ничего не и

Так, слушаем. Толстой, "Кавказский пленник". Проходят её в школе чуть не в пятом классе, и из-за этого все считают, что она детская. А это, ребята, самая толковая книжка про то, как человек ведёт себя, когда попал. Кавказ, девятнадцатый век, война. Служат там два русских офицера. Жилин и Костылин. Жилин - небольшого роста, но крепкий и ловкий, мужик мастеровой, руки золотые. Костылин - грузный, тяжёлый, потливый, из тех, кто больше надеется на лошадь, чем на себя. Собрались они ехать из крепости - обоз шёл медленно, и они решили уйти вперёд одни, чтоб быстрее. Уже тут, заметь, ошибка, и сделали они её вместе. И напоролись на татар - так тогда называли горцев. Жилин кричит Костылину: у тебя ружьё, стреляй! А тот развернул коня и ускакал. Бросил. Жилина взяли. Один против нескольких, с одной шашкой - повалили, связали, увезли в аул. А через день привезли и Костылина - его догнали и тоже по

Так, слушаем. Пушкин, "Станционный смотритель". Рассказ коротенький, страниц пятнадцать, а горечи в нём на целый роман. Сперва надо объяснить, кто такой станционный смотритель, иначе половина пропадёт. Тогда ездили на лошадях, а лошадей меняли на станциях по дороге. И вот сидит на такой станции мелкий чиновник - самый низкий чин, какой есть. Его дело - выдавать лошадей проезжающим. Лошадей вечно не хватает, а проезжающие - господа, офицеры, важные особы, и каждому надо немедленно. И вот на нём-то все и срывают злобу. Кричат, толкают, бывает и бьют. А он отвечать не может, потому что он никто, а они все выше его. Пушкин про это так и говорит прямо: сущий мученик четырнадцатого класса, которого всякий готов обругать за чужую беду. Вот один такой. Самсон Вырин. Старый солдат, лет пятидесяти, служит на станции и живёт при ней. И есть у него дочка. Дуня. Четырнадцати лет, красавица, умница, и

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

Так, садись поудобнее. Ильф и Петров, "Двенадцать стульев". Сегодня будет весело, честно предупреждаю: смеяться начнёшь с первых страниц. А под конец я тебе покажу, где там дно, и смеяться перестанешь. Двадцатые годы, уездный городок. Живёт там Ипполит Матвеевич Воробьянинов - бывший предводитель дворянства, а нынче скромный служащий в загсе, где записывают родившихся и померших. Усы, пенсне, тоска. И вот помирает его тёща. А перед смертью признаётся: когда всё рушилось, она свои брильянты - все, что были, целое состояние - зашила в сиденье стула. Одного из двенадцати, из гарнитура, который стоял у них в доме. А гарнитур потом забрали и увезли неизвестно куда. Вот тебе и завязка: двенадцать стульев гуляют по стране, и в одном из них зашито богатство. И тут вторая загвоздка: тёща перед смертью не только зятю это рассказала. Она ещё и на исповеди покаялась. А батюшка, отец Фёдор, услышав п

Так, слушаем. Лесков, "Левша". Вещь эту все знают по одной строчке - блоху подковал, - и почти никто не помнит, чем она кончается. А кончается она так, что лучше бы я вам анекдот рассказал. Дело давнее, при царях. Привезли в Россию из Англии диковину: стальную блоху, махонькую, с ноготь, а внутри механизм - заводишь ключиком, и она танцует. Англичане её поднесли как доказательство: вот, мол, какие мы мастера, а вы так не умеете. Лежала эта блоха в казне, а потом новый государь, Николай Павлович, её нашёл и решил, что русские не хуже. И отправил казачьего атамана Платова к тульским мастерам: пусть покажут, на что способны. Тула - город оружейный, там мастеровые от Бога. Взялись трое. Заперлись в избе, занавесили окна, работали без отдыха, никому не открывали. Народ уж думал, что они сбежали или рехнулись. А сделали вот что. Подковали блоху. На каждую ножку - крошечную подковку, и на подко

Так, слушаем. Чехов, "Злоумышленник". Рассказ на четыре страницы, прочтёшь за десять минут. И это, ребята, лучшее, что я знаю про то, как двое разговаривают на разных языках и оба правы. Сцена одна. Кабинет следователя. Перед ним стоит мужик - Денис Григорьев, тощий, в портах, босой, из деревни. Взяли его на железной дороге. А взяли вот за что: он отвинчивал гайку. Ту самую, которой рельс прикручен к шпале. Поймал его сторож прямо за этим делом. И следователь ему объясняет: ты понимаешь, что ты сделал? Открутишь гайку - рельс поедет, поезд сойдёт, людей поубивает. А мужик не понимает. И вот тут начинается то, ради чего рассказ и написан. Он объясняет, спокойно и обстоятельно, зачем ему гайка. Гайка - на грузило. Для рыбной ловли. Привязываешь к леске, она тяжёлая, тянет ко дну - лучше грузила на свете нет. Свинца не напасёшься, камень не годится, а гайка - самое то. Вся деревня так ловит

Так, садись. Сегодня - Булгаков, "Мастер и Маргарита". Только не вся книга: там и Москва, и нечистая сила, и кот с револьвером. Я беру одну линию - про Понтия Пилата. Её Булгаков вставил в роман отдельными главами, и она там самая тяжёлая. Ершалаим, то есть Иерусалим. Две тысячи лет назад, римская власть. Прокуратор - это, если по-нашему, начальник над всей провинцией: суд, войска, казна, всё его. Зовут Понтий Пилат. И вот этот человек с утра мучается головной болью. Такой, что свет режет глаза и жить не хочется. Ненавидит этот город, ненавидит праздник, ненавидит запах розового масла. И ему приводят арестованного на утверждение приговора. Арестованный - бродячий философ, Иешуа Га-Ноцри. Молодой, битый, в рванье, без роду и племени. Говорит со всеми ласково и всех называет добрыми людьми, даже солдата, который его только что бил. И начинается допрос, из-за которого всё. Потому что Пилат

Так. Сегодня "Муму". Тургенев. И я эту вещь, ребята, нарочно откладывал. Не потому, что сложная - она самая простая из всех, какие я тут разбирал. А потому, что после неё разговаривать не хочется. Сразу предупреждаю: смешного не будет вообще. Ни одной шутки за весь текст, не ищи. Москва, середина позапрошлого века. Барский дом, старая барыня - вдова, доживающая свой век. Муж помер, дети разъехались. Дни у неё длинные, скучные, здоровье неважное, настроение меняется по сто раз на дню. И вот она от скуки распоряжается жизнями дворовых людей - потому что больше ей распоряжаться нечем, а они её собственность. Крепостное право, ребята: люди принадлежали людям, как лошади. Работает у неё дворником Герасим. Мужик громадного роста, богатырь, силы страшной. И при этом глухонемой от рождения: не слышит и говорить не умеет. Взяли его из деревни. А в деревне он пахал за четверых, и земля была его де

Так, слушаем. Хемингуэй, "Старик и море". Американец, но история эта, ребята, понятна любому мужику, который работал руками. Сюжет я тебе сейчас изложу в три строчки, и ты подумаешь - и всё? И всё. А книжка, между прочим, получила все главные премии, какие на свете есть, и её читают семьдесят лет. Сейчас разберёмся, в чём фокус. Куба, рыбацкая деревушка под Гаваной. Старик, Сантьяго. Худой, жилистый, весь в пятнах от солнца, руки в старых шрамах от снастей. Рыбак всю жизнь, другого не знал. И вот у него полоса: восемьдесят четыре дня подряд он выходит в море и возвращается пустой. Ни одной рыбы. Восемьдесят четыре дня, ты понял, нет? Это почти три месяца впустую вставать затемно, грести, ставить снасть и приходить ни с чем. В деревне его уже списали. Над ним посмеиваются. Родители мальчишки, который с ним ходил, парня забрали и отправили на другую лодку - на удачливую. Мальчик, Манолин,

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Так, садись. Пушкин, "Капитанская дочка". И это, ребята, книжка про то, как один раз по-человечески поступил - и через два года это тебе жизнь спасло. Я такие истории люблю, потому что сам видал похожее, только без виселиц. Время - семидесятые годы восемнадцатого века, при Екатерине. И вот что тогда случилось: поднялся Емельян Пугачёв, донской казак, объявил себя царём Петром Третьим - тем, которого к тому времени уже давно не было в живых, - и за ним пошли казаки, мужики, башкиры, работные с заводов. И пошла по Уралу и по Волге война, страшная, с виселицами по обе стороны. А рассказывает всё это Пётр Гринёв - дворянский сынок, от первого лица, уже стариком вспоминая. Начало такое. Рос он недорослем: гонял голубей, учился у француза, который по пьяни ничего не преподавал. И решил отец отправить его служить. Не в гвардию, в столицу, где весело, а в глушь, в Оренбург. И сказал слова, котор

Так, слушаем. Гоголь, "Ревизор". И вот это, ребята, отдых после тяжёлого. Тут никого не убили, никто не помер, а смешно так, что двести лет не отпускает. Только смеяться будешь, а потом задумаешься - Гоголь иначе не умел. Дело такое. Городок, глухой, до столицы скакать три года. И собирает городничий у себя всё начальство и объявляет: к нам едет ревизор. Из Петербурга. Инкогнито, то есть тайно, под чужим именем. И смотри, что делается с людьми от одной этой новости. Никто не спрашивает, что проверять будут. Все сразу начинают прятать. Судья - тот берёт взятки борзыми щенками и считает, что это не взятка, потому что не деньгами. У него в присутствии, где суд идёт, сторож гусей развёл, и гуси по залу ходят. Попечитель богоугодных заведений - у него больные в грязном тряпье, и лечить он их особо не лечит, потому что, как сам объясняет, простой человек либо помрёт, либо выздоровеет. Лекарь у

Так, слушаем. Булгаков, "Собачье сердце". Смешная вещь, местами до слёз, а под смехом такое, что мне лично не по себе. И я тебе сразу скажу, в чём тут для меня заковыка: этого Шарикова я, ребята, в жизни встречал. И не раз. Вот про это и поговорим. Москва, двадцать четвёртый год. Зима, голодно, во дворах помойки. Живёт пёс. Бездомный, шелудивый, обварили ему бок кипятком. И вот с его-то мыслей книга и начинается - он лежит в подворотне, подвывает и рассуждает про людей, кто добрый, кто хлестнёт сапогом. И рассуждает, между нами, толково: жизнь он видел с самого низа, а с низа всё виднее. И подобрал его человек. Профессор Преображенский, светило, хирург, живёт в большой квартире, лечит богатых нэпманов, обедает как положено. Приманил колбасой и привёл домой, и пёс, само собой, решил, что попал в рай. Назвали Шариком: тепло, кормят, ошейник - и, как он сам заметил, ошейник это всё равно чт

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Так, слушаем. Горький, "На дне". И вот это, ребята, моя среда. Тут не про господ, не про имения и не про дуэли. Тут ночлежка - подвал, нары, вонь, и живут в нём люди, которых обычно в книжки не пускают. И сразу главное: это пьеса. То есть сюжета, как ты привык, тут почти нет. Есть подвал и есть разговоры. Сперва покажется - болтовня, а потом поймёшь, что от этой болтовни двое померли. Кто там живёт, слушай. Хозяин - Костылёв, старик-кровопийца, ханжа. Копейки с нищих трясёт, а при этом всё про Бога поминает. У него жена Василиса, молодая, жёсткая, и сестра Наташа, тихая, которую Василиса бьёт и держит в доме за прислугу. Васька Пепел - вор. Сын вора, воровал с детства, потому что другого ремесла не видал. Живёт с Василисой, но уже давно от неё воротит, а по-настоящему ему нужна Наташа, и он всё собирается с ней уехать и начать по-человечески. Актёр - когда-то играл, теперь спился так, чт

Так, садись. Стругацкие, "Пикник на обочине". И я тебя сразу предупрежу: любимого героя тут не будет. Будет человек, которого понимаешь до последней жилки - и которого в конце оправдать нельзя. Вот с этим и поедем. Расклад такой. На Землю прилетали. Посидели где-то полдня в шести местах планеты - и улетели. С людьми не говорили, ничего не объясняли, даже, похоже, и не заметили, что тут кто-то живёт. А после них остались Зоны. И вот в Зонах - ад. Там физика не работает как положено. Там есть места, где тебя расплющит в лепёшку на ровном месте, потому что тяжесть в одной точке бешеная. Есть студень, который жрёт всё, к чему прикоснётся, и человека в том числе. Есть жара, которая сжигает без огня. Прошёл в метре от тропы - и нет тебя. А ещё там валяется добро. Штуки, которых люди сделать не умеют: вечные батарейки, кольца, которые дают чёртову прорву энергии, всякая всячина, за которую на ч

Так, слушаем. Горький, "Старуха Изергиль". Вещь короткая, а внутри три истории, и сложены они хитро: две сказки, а между ними живая баба. И вот пока не поймёшь, зачем он их вместе сложил, книжка будет казаться простой. Она не простая. Место такое. Берег моря, ночь, виноградники, молдаване гуляют - поют, пляшут, смеются. А в стороне сидит старуха. Древняя, сухая, как щепка, голос скрипит, кожа в морщинах, а глаза - тусклые. И вот она молодому человеку, от лица которого всё рассказано, и выкладывает эти три истории. Сперва про одного, потом про себя, потом про другого. История первая. Про Ларру. Жила-была девушка, и унёс её орёл. Жила с ним в горах, а через двадцать лет вернулась к своим, и с ней сын. Сын орла и женщины. Красивый, сильный, глаза холодные. И вот пришёл он к людям - и сразу стало ясно, что он их за людей не считает. Со стариками говорил как с ровней, а то и свысока. И понял

Так, слушаем. Стругацкие, "Трудно быть богом". И сразу скажу: это не про космос, хоть там и звездолёты. Это, мужики, про самую поганую ситуацию, в какую человека можно поставить: когда ты всё можешь и тебе запрещено. Расклад такой. Земля, далёкое будущее, у людей всё хорошо и все сытые. И нашли они планету, а на планете - люди, только живут они, как у нас жили в средние века: короли, стража, монахи, костры, грязь, доносы. И отправили туда земляне своих - историков. Наблюдать. Изучать. Записывать. И - главное условие, и оно там железное, - ни во что не вмешиваться. Потому что, мол, у истории свой ход, и если полезешь исправлять с наскока, то наломаешь хуже, чем было. Условие-то, если сидеть в кабинете, разумное. А теперь давай посмотрим, как оно выглядит на месте. Наш человек там живёт под именем дона Руматы Эсторского. По-настоящему - Антон, земной парень. Ходит в благородном платье, при

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

Так, слушай. Гоголь, "Шинель". И я тебя сразу предупреждаю: смешного сегодня будет мало. В начале есть, а дальше кончится, и кончится резко. Я эту книжку нарочно на потом откладывал, потому что тут не над чем зубы показывать. Жил в Петербурге чиновник. Акакий Акакиевич Башмачкин. Титулярный советник - это, чтоб ты понимал, дно служебной лестницы, мелочь, никто. Работа у него была такая: переписывать бумаги. Своими руками, с одного листа на другой, слово в слово. И вот он это делал двадцать с лишним лет, и - вот тут самое трогательное - он это любил. Правда любил. Ему буквы нравились, у него были свои любимые. Придёт домой, поест - и опять переписывать, для себя, в удовольствие. Над ним в конторе смеялись. Молодые чиновники сыпали ему бумажки на голову, толкали, придумывали всякое. А он ничего. Только иногда попросит: оставьте меня, зачем вы меня обижаете. И всё, больше ничего сказать не

Так, слушаем. Лермонтов, "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова". Название, я знаю, длинное как приговор. И сразу признаюсь: это стихи. А стихи пересказывать - дело, вообще-то, поганое, потому что там половина силы в том, как сказано, а не в том, что. Так что я тебе скажу только что. За как - иди к Лермонтову. И второе признание, чтоб ты не спотыкался. Написано это под старинную былину: гусляры, ой ты гой еси, красное солнце и всё такое. Кого от этого клонит в сон - я понимаю, меня бы тоже клонило, если б было чем. Но ты держись, потому что старина тут одёжка. А под одёжкой сюжет такой свежий, что хоть сегодня в новости. И, кстати, сочинил это всё Лермонтов лет в двадцать три. Старины никакой он не помнил, он её выдумал от начала до конца. Ты вникни: молодой парень взял и сделал подделку под былину, да так, что её потом в народные песенники пере

Так, слушаем. Горький, "Челкаш". Рассказ коротенький, на полчаса, а бьёт сильнее иного романа. И вот его-то я тебе особенно советую, потому что в школе он проходит мимо, а в нём сказано то, за что люди друг друга по жизни и мерят. Одесса, порт. Грохот, лебёдки, пароходы, мужики в пыли таскают, пароходный дым, солнце. Горький это место любил и описал так, что слышно. И ходит по этому порту Гришка Челкаш. Старый вор, пропойца, худой, жилистый, нос крючком, как у ястреба. Свой в порту насквозь: каждого сторожа знает, каждую лазейку. Идёт - и сразу видно, что человек не работать пришёл. У него на вечер дело. Напарника только нет. И тут он видит на земле парня - лежит деревенский малый, здоровый, ручищи как лопаты. Гаврила. Пришёл в город на заработки, а ничего не вышло: денег нет, работы нет, домой возвращаться не с чем, а надо, потому что там его женить хотят, а без денег он в дом зятем пой

Так, слушаем сюда. Пушкин, "Дубровский". И я тебе сразу скажу: это самая понятная книжка во всей школьной программе. Тут думать не надо, тут всё чисто по делу. Отняли - ответил. Дальше уже тонкости, но с них начнём. Жили по соседству два помещика, оба старики, оба служили вместе, оба друг друга уважали. Кирила Петрович Троекуров - богач, вельможа, сотни душ, псарня на пятьсот собак, и вся губерния перед ним на цыпочках. И Андрей Гаврилович Дубровский - небогатый, имение маленькое, зато мужик гордый и себе цену знал. И дружили-то они как раз потому, что Дубровский один во всей округе Троекурову не лизал. Такая дружба, между нами, самая крепкая - когда тебя уважают, а не боятся. А развалилось всё, ты не поверишь, на псарне. Сказал холоп, троекуровский псарь, дерзость про дубровских: у вас, мол, иным дворянам хуже живётся, чем у нас собакам. Троекуров захохотал, а гость обиделся. Потребовал

Так, садись. Гончаров, "Обрыв". Тот же мужик, что "Обломова" сочинил, только теперь про другое: не про то, как человек лежит, а про то, как он с разгону летит. И первое, чтоб ты оценил. Книгу эту Гончаров писал двадцать лет. Двадцать, ты понял, нет? А главный герой у него - барин, который всё собирается начать роман и никак не начинает. Вот и думай, с кого он его списал. Начнём с этого барина, раз уж он тут первый. Борис Павлович Райский. Человек с талантом, и талант, между прочим, настоящий. Пишет роман - бросил на третьей главе. Взялся за картину - стоит в углу недописанная. Полез лепить - глина засохла. Он не лентяй, нет, он горит! Только каждый раз новым. Вспыхнул - и в другую сторону. У нас таких зовут просто: пустой человек. Не гнилой, не вредный, а пустой - потому что по делам его не сыщешь, одни намерения. И вот этот Райский приезжает из Петербурга в родовое имение, в Малиновку н

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Так, слушаем. Гоголь, "Мёртвые души". И сразу предупреждаю: никаких покойников с кладбища тут не будет, кто на страшное настроился - расслабься. Тут дело тоньше. Тут схема. Щас разложу по полочкам, ты только не отвлекайся, один раз надо понять. Приезжает в губернский город господин. Чичиков Павел Иванович. И вот описание: не толстый, не худой, не молодой, не старый. Такой, знаешь, никакой. И это Гоголь нарочно так сделал, ты вникни - человека без лица, которого потом и опознать нельзя. Профессионал, понял, нет? Кто в деле - тот не запоминается. Поселился в гостинице и пошёл город обхаживать. Губернатору поклон, полицмейстеру улыбочку, прокурору два слова по душам. И через неделю вся публика от него в восторге: ах, какой обходительный, ах, приятнейший человек. А он уже узнал, что ему было надо: у кого сколько крестьян и у кого они мрут. Теперь про схему. Слушай сюда. По тем временам крест

Так, слушаем сюда. Гоголь, "Тарас Бульба". Эту книжку, ребята, в школе портят напрочь - вам её подают как патриотизм, а это вообще не про то. Это про кодекс. Щас поймёшь. Жил на Украине старый казак, Тарас Бульба. Мужик суровый, из тех, знаешь, кому дома сидеть - как в клетке. И приехали к нему два сына, Остап и Андрий, из Киева, из бурсы - учились там, значит. Приехали грамотные, в новых кафтанах, довольные собой. И что делает отец? Обнимает, за стол сажает, слезу утирает? Как бы не так. Он старшего сразу на кулаки вызвал. Прям с дороги. Сына родного. Проверить: годный вышел или из него бурса всё мужское вытрясла. Ты вникни в человека, а? Вот такое, значит, у них было "здравствуй, сынок". Остап оказался годный, отца попотчевал как надо. Ну, отец и решил: хватит, мол, по домам сидеть, на Сечь их везу. Мать в ноги - она детей два года не видела, только-только приехали. А он: женское дело

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там