Так, садись. Сегодня - Булгаков, "Мастер и Маргарита". Только не вся книга: там и Москва, и нечистая сила, и кот с револьвером. Я беру одну линию - про Понтия Пилата. Её Булгаков вставил в роман отдельными главами, и она там самая тяжёлая.

Ершалаим, то есть Иерусалим. Две тысячи лет назад, римская власть. Прокуратор - это, если по-нашему, начальник над всей провинцией: суд, войска, казна, всё его. Зовут Понтий Пилат.

И вот этот человек с утра мучается головной болью. Такой, что свет режет глаза и жить не хочется. Ненавидит этот город, ненавидит праздник, ненавидит запах розового масла. И ему приводят арестованного на утверждение приговора.

Арестованный - бродячий философ, Иешуа Га-Ноцри. Молодой, битый, в рванье, без роду и племени. Говорит со всеми ласково и всех называет добрыми людьми, даже солдата, который его только что бил.

И начинается допрос, из-за которого всё.

Потому что Пилат за пять минут понимает: перед ним не преступник. Обвиняют его в том, что он подбивал разрушить храм, - а при разборе выходит, что слова переврали, записали за ним не то, и сам он говорит, что тот, кто за ним записывает, всё путает. Болтун, чудак, безобидный.

Больше того. Этот арестант, глянув на него, угадывает про головную боль и говорит, что она сейчас пройдёт. И она проходит.

И Пилат уже решил: отпущу. Объявлю сумасшедшим, вышлю подальше, и дело с концом.

А потом всплывает вторая бумага. Оказывается, был в деле ещё один разговор: некий Иуда из Кириафа зазвал его к себе, подпоил беседой и вытянул слова про власть - что всякая власть есть насилие над людьми и что придёт время, когда никакой власти не будет. И на это были свидетели. Донос готов.

Вот тут, ребята, и щёлкнуло.

Потому что одно дело - безобидный чудак. А другое - слова против кесаря. И если Пилат такого отпустит, то завтра в Рим уйдёт бумага: прокуратор освободил человека, который говорил против императора. И тогда прокуратором он больше не будет. А может, и живым.

И он начал выкручиваться. Намекал арестанту: откажись от своих слов, скажи, что не говорил, - я тебя вытащу. А тот не стал отказываться. Сказал правду, как сказал, потому что врать не умел.

И Пилат подписал.

Там был ещё обычай: к празднику одного приговорённого миловали, и выбирать должен был первосвященник. Выбрали не его, а разбойника Вар-раввана. И Пилат, стоя перед толпой, объявил это вслух - своим голосом.

А дальше была казнь на Лысой горе, в жару. И Пилат с горы её не видел - он сидел у себя. И знал.

А потом он сделал вот что. Вызвал начальника своей тайной службы и распорядился, чтобы доносчика Иуду той же ночью тихо убили. И убили. Деньги, полученные за донос, подбросили первосвященнику.

Ты вникни в этот ход, он тут самый важный. Человека, которого он мог спасти, он спас? Нет. Зато стукача зарезал. То есть сделал то, что было безопасно и ничего не меняло, вместо того, что было нужно и стоило бы ему места.

А кончается его история так. За то, что он струсил, ему дали срок - и срок такой, что любая каторга покажется курортом. Две тысячи лет он сидит в горах на каменной площадке, один, с собакой, и не может уснуть, и каждое полнолуние ему мучительно. И больше всего на свете он хочет одного: договорить тот разговор, который оборвал. В самом конце его отпускают, и он уходит по лунной дороге - наконец-то разговаривая.

А тебе приходилось не заступиться, когда мог? Не предать, не ударить - просто промолчать и отойти, потому что себе дороже. И как потом с этим спалось? Вот с этим и пойдём к делу.

Теперь коротко, что по делу.

Первое, и главное, и Булгаков это говорит прямо: самый тяжёлый порок - трусость. Не жадность, не злоба, не похоть. Трусость. Потому что от жадного ты запрёшься, от злого отобьёшься, а трус тебя сдаст тихо и потом будет объяснять, что иначе было нельзя.

Второе. Это у нас, между прочим, второй прокурор за всё время. Был уже Вильфор в "Монте-Кристо" - тот тоже понял, что парень чист, и закрыл его ради своей карьеры. Один бросил человека в каменный мешок, другой подписал казнь. И оба - не злодеи по природе, оба просто выбрали кресло. Так что это, ребята, не про Рим и не про Францию. Это про должность: когда у человека есть что терять, он очень быстро находит себе причины.

Третье, про расправу с Иудой. Вот это надо понять правильно. Он убил стукача не ради справедливости, а чтоб самому полегчало. Исправлял мелкое, потому что крупное исправлять было поздно и страшно. Так всегда делают, когда уже наломали: ищут, на ком отыграться, лишь бы не смотреть на главное. И не помогает ни разу.

Четвёртое. Он ведь всё понимал. Прямо в момент подписи понимал, что делает и что человек не виноват. И подписал. Это, как мы уже с тобой выясняли на Печорине, самая поганая конструкция: знать и всё равно сделать. Дурак хоть не ведает.

И пятое, про срок. Две тысячи лет без сна. Наказание ему выписали не плетьми, а одиночеством и памятью - ровно как Ларре у Горького, которого отпустили на все четыре стороны и этим убили. Видно, кто-то там наверху хорошо разбирается в людях: больнее всего бьёт не боль, а когда ты один на один с тем, что сделал, и поговорить не с кем.

И за название. Книга-то называется "Мастер и Маргарита", и Пилат в ней вроде сбоку. Но заметь, чем всё кончается: мастеру дают право решить его судьбу, и он своего героя отпускает. То есть писатель отпускает прокуратора. Такая вот, брат, иерархия.

Всё, разбежались. Если весь роман не осилишь - прочти главы про Ершалаим подряд, их четыре, они стоят отдельно и читаются как самостоятельная повесть. Книжку всё равно прочти, я тебе только вкратце.