Так, слушаем. Толстой, "После бала". Рассказ на восемь страниц, писал он его стариком, почти в конце жизни. И устроен он просто: две сцены, одна за другой, и между ними несколько часов.

Рассказывает всё старик - Иван Васильевич, вспоминает свою молодость. Было ему тогда лет двадцать, студент, жил весело, и главное в его жизни было то, что он влюблён.

Звали её Варенька. Высокая, стройная, с сияющим лицом, и улыбка такая, что он, по его словам, тогда вообще никакого зла на свете не видел.

И вот бал. Последний день масленицы, у губернского предводителя. Музыка, свечи, паркет, мазурка. Он танцует с ней, он счастлив до того, что сам себя не помнит, и всё ему кругом мило - и хозяева, и гости, и даже пьяные за ужином.

И там же, на балу, её отец.

Пётр Владиславич. Воинский начальник, полковник. Высокий, статный старик, красивый, с румяным лицом и белыми усами, держится прекрасно - старая выучка.

И его попросили пройти мазурку с дочерью. И он прошёл - хорошо, по-старинному, с притопом, обнял её, провёл по залу, и все умилялись, и хлопали.

И вот тут Иван Васильевич замечает деталь, от которой у него прямо сердце растаяло: сапоги у полковника не модные, а домодельные. Старые, простые, четырёхугольные, без каблука - явно шитые своим батальонным сапожником. И он подумал: вот ведь, старик себе на сапоги не тратится, чтобы дочь одевать и в свет возить.

Понимаешь? Он от этих сапог умилился до слёз. Отец экономит на себе ради дочери.

И весь этот вечер он прожил в таком восторге, что домой приехал и уснуть не мог. Лежал, вставал, ходил, и к утру пошёл просто гулять - побрёл сам не зная куда, и вышло, что к её дому, а потом за дом, в поле.

И вот вторая сцена.

Утро, туман, мокрый снег. И он слышит музыку. Только нехорошую: барабан и флейта, жёсткая, визгливая, одно и то же.

И он идёт туда и видит.

Стоят солдаты в два ряда - длинным строем, друг против друга. И между ними ведут человека.

Татарин. Беглый - поймали. Спина у него открыта и привязана, и его гонят между этими двумя рядами, и каждый солдат, мимо которого он проходит, обязан его ударить. Шпицрутенами - такими прутьями. Это называлось "прогнать сквозь строй", и так тогда наказывали, официально, по закону.

И человек этот уже не человек. Он идёт, мотается, что-то повторяет, а спина у него - Толстой это пишет одной фразой, и фраза такая, что ты её потом не забудешь: что-то мокрое, красное, непохожее на человеческое тело.

И он просит, чтоб помогли, и его ведут дальше.

А командует этим полковник.

Тот самый. В тех же перчатках, с тем же румяным лицом, с теми же белыми усами. Ходит рядом твёрдым шагом и смотрит, чтоб били как следует.

И один солдат, маленький, слабый, ударил недостаточно сильно.

И полковник к нему подскочил и ударил его по лицу. И закричал: будешь мазать? Будешь? И велел подать свежих прутьев.

И вот тут Иван Васильевич встретился с ним глазами.

И полковник сделал вид, что не узнал его. Отвернулся, нахмурился и пошёл дальше по своему делу.

А Иван Васильевич пошёл домой, и всю дорогу его тошнило, и он несколько раз останавливался, потому что казалось, что его вырвет от того, что он увидел.

И вот конец. Он не стал ни с кем скандалить, не пошёл никого обличать. Просто с этого утра его любовь сошла на нет.

И он объясняет, почему - и объясняет, по-моему, самое важное. Он говорит: как увижу её, так сразу вспомню того, в перчатках, на площади. И мне стало неловко и тяжело. А главное - я никак не мог понять одной вещи: он ведь, наверное, знает что-то такое, чего я не знаю. Если он, хороший, честный, уважаемый человек, делает это и считает, что так надо, - значит, есть что-то, чего я не понимаю.

И от этого непонимания всё и погасло.

А ты видел человека в двух видах - дома и на службе? Добрый за столом, а на работе такой, что не узнать. И как с этим потом быть? Вот то-то и оно, а я скажу, что по делу.

Теперь коротко, что по делу.

Первое, и главное. Это один и тот же человек. Вот здесь ошибаться нельзя: полковник не притворялся на балу и не был там фальшивый. Он правда любит дочь, правда носит самодельные сапоги, чтоб её одевать, и правда уважаемый человек. И он же утром гонит человека сквозь строй и бьёт по лицу солдата за недостаточный удар. Одна голова, одно сердце, одни перчатки. Это не два лица - это один человек, у которого дом и служба лежат в разных ящиках и между собой не разговаривают.

Второе, и это у нас с тобой уже знакомая механика. На площади не было ни одного злодея. Солдаты били, потому что велено, и били бы иначе - их бы самих. Полковник распоряжался, потому что так положено и так всегда делали. Закон был - и по закону всё правильно. И вышло то, на что смотреть нельзя. Я это говорил на "Муму", говорил на "Шинели" и повторю: самое тяжёлое делается без всякого умысла, одним порядком.

Третье, про те сапоги. Самая дорогая деталь всего рассказа - и Толстой её поставил нарочно. Вечером эти сапоги - доказательство, что человек хороший. Утром те же сапоги шагают по площади. Так что запомни, мужики: доброта к своим ничего не говорит про человека. Своих любят почти все, даже самые дурные. Человека видно по тому, как он обходится с чужим, с которым ему ничего не будет.

Четвёртое, про удар по лицу солдата. По-моему, это в рассказе хуже всего. Не само наказание даже - оно казённое, страшное, но предписанное. А вот ударить своего же слабого солдата за то, что тот пожалел и ударил слабо, - это уже от себя. Этого никакой закон не требовал. Значит, это он сам.

И пятое, про то, как кончилось. Иван Васильевич не стал бороться, не пошёл разоблачать и даже не поговорил с ней. Просто ушёл из этой любви. Можно сказать - слабо. А я скажу: он единственный, кого от этого вывернуло. Все кругом жили с этим спокойно, и полковник, и солдаты, и весь город, а его стошнило. И он не сумел дальше делать вид, что ничего не было. Это, может, и немного. Но это больше, чем у остальных.

И за название. Весь бал занимает полрассказа, и он прекрасный. А название - про то, что было после. Потому что всё, что человек увидел на балу, значения уже не имеет. Значение имеет то, что он увидел утром.

Всё, разбежались. Восемь страниц, двадцать минут. Книжку всё равно прочти, я тебе только вкратце.