Так, садись. Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Повесть небольшая, и я тебе честно скажу: это самая неприятная вещь из всего, что я тут разбирал. Не страшная - неприятная. Потому что она про тебя, и Толстой это устроил нарочно.

Начинается она с конца.

В суде, в комнате для совещаний, чиновники читают газету. И узнают: умер Иван Ильич Головин, их товарищ, сослуживец, с которым они двадцать лет работали рядом.

И вот первое, что каждый из них подумал.

Один подумал: теперь освободилось место, и, может, его переведут. Другой подумал про своего родственника, которого можно пристроить. И все вместе подумали: придётся ехать на похороны, а это целый вечер пропал, и вечером как раз карты.

И один из них, Пётр Иванович, поехал. И там ему было неловко, и он поскорее уехал. И в тот же вечер сели играть в вист, как собирались.

Вот с этого Толстой и начинает. Человек умер - и единственное, что от этого изменилось у людей, которые знали его двадцать лет, это расписание на вечер.

Теперь про самого Ивана Ильича.

Ему было сорок пять лет. Судейский чиновник, дошёл до члена судебной палаты - должность хорошая, уважаемая, с жалованьем.

И вот как он прожил.

Учился прилично. Служил исправно. Женился - Толстой это описывает так: он женился не потому, что полюбил, а потому что девушка была подходящая, из хорошего дома, с деньгами, и все вокруг сказали, что это удачная партия. И он решил, что так положено.

На службе делал всё правильно: с начальством ровно, подчинённых держал, взяток не брал по-крупному, бумаги вёл хорошо. Дело любил не за дело, а за то, что у него в руках власть: мог человека принять, мог помучить ожиданием.

Дома было скучно. С женой ссорились, и чем дальше, тем больше, и он от дома отодвинулся: пораньше на службу, вечером в карты - вист, аккуратно, с хорошими партнёрами.

Переехал в новую квартиру и занялся обстановкой: мебель, портьеры, обои - и это, по правде, было самое его любимое занятие за последние годы.

И Толстой выдаёт про всю эту жизнь приговор в одну фразу, и фраза такая, что её потом не забудешь: жизнь Ивана Ильича была самая обыкновенная и простая - и самая ужасная.

Вот вникни. Не жизнь негодяя. Не жизнь преступника. Обыкновенная, аккуратная, приличная жизнь человека, который всё делал как положено. Вот её-то Толстой и называет ужасной.

Теперь как он умирал.

Началось с ерунды. Он вешал в новой квартире гардину - сам полез, хотел показать обойщику, как надо, - соскользнул и ударился боком об ручку рамы. Поболело и прошло.

А потом стало побаливать в боку. Потом вкус во рту испортился. Потом стало хуже, и он пошёл к доктору.

И вот тут начинается то, из-за чего эту повесть читают.

Доктора говорили разное. Один - что блуждающая почка, другой - что слепая кишка. Друг на друга ссылались, друг друга поправляли, и ни один не сказал главного.

И он понял, что умирает.

А все вокруг продолжали делать вид, что он просто болен и выздоровеет.

Жена говорила: ты сам не соблюдаешь предписаний, вот и болеешь. Доктора рассуждали о симптомах. Товарищи заходили на полчаса и рассказывали про суд. И от него требовалось играть в ту же игру: держаться так, будто он тоже верит, что поправится.

И вот это, Толстой пишет, мучило его больше всякой боли. Боль была страшная, он кричал по ночам. Но ещё хуже была ложь. То, что все знают - и никто не говорит. И что его, умирающего, заставляют в этой лжи участвовать: обманывать себя заодно со всеми, чтоб никому не было неудобно.

И была у него дочь, которой хотелось замуж и которой он своим умиранием мешал: в доме траурно, гости не ходят, жених смущается. И жена, которая устала и злилась.

А по-человечески с ним обошлись двое.

Первый - Герасим. Мужик, слуга, молодой, из деревни. Он единственный не притворялся. Он поднимал Ивану Ильичу ноги и держал их у себя на плечах часами, потому что так болело меньше. Делал это спокойно, без отвращения, и однажды сказал просто: все умрём, что ж не потрудиться.

Вот и всё, что он сказал. Признал вслух то, что в доме было запрещено называть. И от этого Ивану Ильичу стало легче, чем от всех докторов.

Второй - сын. Мальчик, гимназист. Он просто жалел отца и плакал, и однажды поцеловал ему руку.

И вот последние три дня.

Ему стало совсем худо, и он лежал и думал. И у него впервые в жизни появился вопрос, который он до этого ни разу себе не задавал.

А что, если вся моя жизнь была не то?

И он начал перебирать. И выходило вот что: по-настоящему хорошо ему было только в детстве. Чем дальше он шёл по правильной дороге - служба, женитьба, чин, квартира, портьеры, вист, - тем меньше в этом было живого. И всё, чем он гордился, оказалось не его: он всё это делал потому, что так считается правильным у людей его круга.

И он понял, что прожил не свою жизнь. Всю, целиком, кроме детства.

И кричал три дня. Не от боли только - от того, что исправить уже нечего.

А в самом конце случилось ещё одно.

Он увидел рядом жену и сына. И впервые за много лет ему стало их жалко - по-настоящему, не по обязанности. И он захотел сказать "прости", и у него не получилось, вышло какое-то другое слово, и он махнул рукой - пусть, мол, кто надо, разберёт.

И стало легко. И он подумал: а смерть-то где? И смерти не нашёл.

И последнее, что он сказал себе: кончено.

И Толстой уточняет: кончено было не про жизнь. Кончено было про смерть.

А ты сам-то можешь сказать, что живёшь свою жизнь? Не чужую, не ту, которая считается правильной, а свою. Я не для ответа спрашиваю. Я вообще не уверен, что на это надо отвечать быстро.

Теперь коротко, что по делу.

Первое, и главное. Он не сделал за всю жизнь ни одной подлости. Это надо понять точно, иначе всё мимо: он не вор, не предатель, он не обидел никого всерьёз, он честно служил и содержал семью. И Толстой говорит, что это была ужасная жизнь. Почему? Потому что она вся была по чужой мерке. Ни одного решения своего: женился как положено, служил как положено, развлекался как положено. Вот это, мужики, и есть самое неудобное в этой книжке: оказывается, можно ничего дурного не делать и всё равно прожить не свою жизнь.

Второе, про ложь. Самое страшное в его умирании было не то, что он умирал, а то, что все кругом делали вид, будто нет. И знаешь, почему они так делали? Не от злобы. Из удобства. Потому что сказать человеку правду - надо потом с ним про это разговаривать, а это тяжело. Я такое по жизни видал не раз: больного окружают бодрым врём, потому что здоровым так спокойнее.

Третье, про Герасима, и это для меня в повести главное. Мужик, слуга, человек без образования - единственный, кто обошёлся по-человечески. И сделал он всего две вещи: держал ноги и назвал вещи своими именами. Ни докторских слов, ни утешений. Вот и вся наука: умирающему нужна не бодрая ложь, а чтоб с ним кто-то побыл и не врал.

Четвёртое, и это уже счёт ему. Вопрос "правильно ли я живу" он задал себе за три дня до смерти. Один раз, в сорок пять лет, на последнем издыхании. А задать-то его можно было в тридцать. В двадцать пять. Когда он женился "как положено". И ответ-то он нашёл правильный - только времени на исправление не осталось ни дня. Вот отсюда и выходит самая практическая мысль: такие вопросы себе задают заранее, пока ими ещё можно что-то поменять.

И пятое. В самом конце он всё-таки сделал одну настоящую вещь: пожалел жену и сына и попросил прощения. Три дня криков - и одно живое движение под самый конец. И Толстой это описывает как освобождение. Значит, по Толстому, не поздно никогда. Я не уверен, что согласен с ним целиком, но спорить с Толстым на его земле не возьмусь.

И за название. "Смерть Ивана Ильича" - а повесть-то целиком про его жизнь. Смерть там нужна только как место, с которого эту жизнь наконец стало видно. Пока он был здоров, смотреть было некогда.

Всё, разбежались. Повесть короткая, часа на два, и тяжёлая - читай днём, не на ночь. Книжку всё равно прочти, я тебе только вкратце.