Так, слушаем. Борис Васильев, "А зори здесь тихие". Повесть небольшая, и она про войну - но не про ту войну, где фронт и наступление. Тут всего шестеро наших, и они держат то, что им досталось.

И я тебя предупрежу: тут все кончатся. Ты это с первых страниц поймёшь, и легче от этого не будет.

Май сорок второго. Карелия, глухой угол, разъезд - это маленькая железнодорожная станция на два пути посреди леса. Тишина, комары, болота. Фронт далеко.

И на этом разъезде служит старшина Федот Евграфыч Васков.

Мужик лет тридцати двух, с виду старик: устав знает наизусть, говорит по-уставному, а толком объяснить ничего не умеет. Семья у него была и кончилась: сын умер, жена ушла. Из него, по его словам, война выбила всё, кроме службы.

И ему прислали взвод зенитчиц. Девушек.

Потому что прежних его бойцов пришлось убрать - пили. Он сам и жаловался. А взамен прислали вот это: девчонки восемнадцати-двадцати лет, в сапогах не по размеру, с песнями, с подшитыми воротничками и со своими разговорами. И на них ему, уставному человеку, надо было как-то командовать.

Кто они, коротко.

Рита Осянина. Сержант, командир отделения. Самая взрослая по сути: успела выйти замуж за лейтенанта, и его убили в первый же день войны. Остался сын, живёт тут неподалёку, у её матери. Рита ночами тайком бегала к нему - и этим, между прочим, вся история и завязалась.

Женя Комелькова. Красавица, рыжая, высокая, весёлая - на неё все оборачивались. А за этой весёлостью: всю её семью - мать, сестру, брата - немцы расстреляли у неё на глазах, а она лежала за кустами и смотрела.

Лиза Бричкина. Из лесничества, деревенская, хозяйственная, всё умеет руками. Влюбилась в Васкова по-настоящему, по-деревенски, тихо.

Соня Гурвич. Из Минска, умница, знает немецкий, читает Блока. Отличница, которой на войне не место, и она это сама понимает.

Галя Четвертак. Детдомовская, маленькая, врунья и фантазёрка - придумывала себе красивую жизнь, потому что настоящей не было. И боится - по-настоящему, до тошноты.

И вот Рита, возвращаясь ночью от сына, видит в лесу двоих. С мешками, в маскировке, идут по кустам.

Немецкие диверсанты. Идут, судя по всему, к железной дороге - рвать путь.

Доложила. И Васкову приказали: взять людей и перехватить. Пойти им наперерез через Синюхину гряду, к Вопь-озеру, и устроить засаду.

И он взял пятерых. Этих самых. Больше взять было некого.

И вот они идут. Старшина впереди, пятеро девчонок за ним, по болотам, по гати, по колено и по грудь в воде. И старшина ведёт их по приметам, по кустам, по памяти, потому что он эти места знает как свои пять пальцев.

Дошли. Сели в засаду. И стали ждать двоих.

А вышло шестнадцать.

Вот это и есть вся повесть. Они пришли брать двоих, а из леса стали выходить шестнадцать.

И старшина посчитал и понял: уйти нельзя. Потому что если эти шестнадцать пройдут, то взорвут дорогу или ещё хуже, а остановить их, кроме них, некому. И стали они их задерживать - шестеро против шестнадцати, в лесу, с тремя винтовками, пока подойдёт подмога.

За подмогой послали Лизу.

И вот как они кончились, по порядку.

Лиза Бричкина не дошла. Она торопилась, бежала через болото и сорвалась с тропы. И утонула в болоте одна, никто и не узнал. И до последней секунды видела в небе солнце и думала, что выберется.

Соня Гурвич погибла из-за кисета. Старшина забыл свой кисет с табаком, и она побежала назад, принести ему - по доброте, без приказа. И её встретили. Ножом, в грудь, сразу двое.

Галя Четвертак не выдержала страха. Её поставили одну, и когда немцы прошли рядом, она закричала и побежала. На открытое. И её застрелили на бегу.

Женя Комелькова погибла, спасая остальных. Она уводила немцев от раненой Риты - уходила по лесу и нарочно шумела, кричала, пела, чтоб они шли за ней. И увела. А потом её ранили, и она отстреливалась до последнего патрона, и в неё стреляли в упор, а она, как Васильев пишет, смотрела на них и не верила, что это с ней и что это конец.

А Рита Осянина была ранена осколком в живот. И поняла, что не донесут, а если и донесут - не выживет. И попросила Васкова об одном: позаботиться о сыне.

И он пообещал.

И она отослала его, а сама выстрелила себе в висок.

И остался он один.

С перебитой рукой, один, против тех, кто ещё остался. И он пошёл и взял четверых в плен - сам, раненый, напугав их так, что они не поняли, сколько против них людей. Привёл их к своим и всё повторял, уже в бреду: что, взяли? А потом у него эту руку отняли.

И последнее. Много лет спустя двое туристов на том озере встречают старика без руки и с ним офицера-ракетчика. Они привезли мраморную плиту - на могилу Жени.

Старик - это Васков. А офицер - сын Риты. Он его, значит, вырастил.

А сами зори там тихие. Васильев это и назвал так - там, где всё это было, тихо и красиво, и ничего не напоминает.

А ты думал когда-нибудь, сколько весит обещание, данное умирающему? Он ведь мог его и не сдержать. Никто бы и не узнал.

Теперь коротко, что по делу.

Первое, и главное. Он мог отойти. Вот это надо понять ясно: когда стало видно, что их шестнадцать, задача изменилась. Приказ был - перехватить двоих. С двумя они бы справились. А шестнадцать - это уже не их дело, это дело для роты. И по-хорошему надо было отойти и доложить.

И он остался. Потому что докладывать некому и некогда, а те пошли бы дальше. Он взял на себя то, что никто с него не спросил бы. Вот это, мужики, и есть то, чем человек на своём месте отличается от человека при должности: должность кончается там, где кончается приказ, а человек - нет.

Второе, и это у Васильева сделано нарочно. Ни одна из них не погибла красиво. Одна утонула в болоте, оступившись. Другую убили, потому что она побежала за кисетом. Третью - потому что струсила и закричала. Четвёртая застрелилась сама, чтоб не быть обузой. И только Женя погибла как в кино - и то потому, что сознательно пошла отводить.

Вот этим повесть и дороже сотни бравых книжек про войну. Там нет геройских смертей, там есть смерти случайные, глупые, обидные - а люди всё равно свою работу сделали. Железная дорога осталась целой, и шестнадцать диверсантов до неё не дошли.

Третье, про Галю, и тут я скажу то, чего обычно не говорят. Её, бывает, судят: испугалась, побежала, подвела. А ей было девятнадцать, детдомовская, сроду никого не видала убитым, и перед этим у неё на глазах убили Соню. Я таких судить не берусь. Трусость, ребята, обычно не порок характера, а вопрос того, сколько у человека за спиной. У кого спина пустая - тому страшнее всех.

Четвёртое, про обещание. Рита попросила про сына и застрелилась. И он взял мальчишку и вырастил. Однорукий, одинокий, неумелый, уставной мужик, который даже говорить-то толком не умел, - вырастил чужого сына в офицера. И это, по-моему, в повести сильнее всех боёв. Потому что бой - это один день, а он нёс это обещание всю жизнь.

И пятое. Васков по ходу повести говорит, что ему перед ними стыдно: что он их не сберёг, и что теперь ему перед Россией, перед матерями стыдно, потому что воевали-то мужики, а полегли девчонки. И это неправильно по рассудку - он сделал всё, что мог. А по-человечески - ровно так и бывает: виноватым себя чувствует не тот, кто виноват, а тот, кто остался жив.

И за название. Зори тихие. Вот это, брат, самое злое название из всех, что я тут разбирал. Потому что место осталось красивым: озеро, лес, рассветы. Ничего не напоминает. Приезжают туристы и видят только тишину. А под этой тишиной лежат пятеро.

Всё, разбежались. Повесть небольшая, за вечер. Книжку всё равно прочти, я тебе только вкратце.