buc2cub

Ползёт муравей. Тащит соломинку. Соломинка ему не по размеру, раза в три больше его самого. Если по-нашему перевести, это как холодильник на пятый этаж, и лифт не работает. Тяжело, короче. Он её тащит и пыхтит. Может, муравьи и не пыхтят, но я так вижу. Бросить он её не может, потому что несёт в дом. У них там всё строго. Не донёс - считай, зря день прошёл. И вот он выполз на ветку. Ветка была толстая и гладкая, как отшлифованная. Ему по ней удобнее, потому что трава кончилась и пошло ровное. Только это была не ветка. Это была ручка от люка. Её просто затёрли рукой до блеска, за много лет, поэтому она стала как дерево на ощупь. Сверху был накидан дёрн для маскировки, и трава на нём успела вырасти. А люк вёл в подвал. А в подвале была пыточная. Там было всё, что в таких местах бывает: лампочка на проводе, стол, на столе инструменты. Перечислять не буду, кому интересно - тот в кино видел.

Так, слушаем. Распутин, «Уроки французского». Рассказ не старинный — советский, и написан, по всему видно, про себя самого. И это одна из тех вещей, где человек нарушил правила и оказался прав. Сорок восьмой год. После войны. Голодно по-настоящему: не «денег мало», а есть нечего. Деревня. Мальчишке одиннадцать лет, учится хорошо, и в деревне школа только до четвёртого класса. А дальше — только в райцентре, пятьдесят километров. И мать его отправляет. Одного. Жить у знакомой в райцентре и учиться. И вот как он там жил. Мать присылала с попутчиками хлеб и картошку — отрывала от младших, самой есть нечего. И вот эти передачи у него пропадали. Не все, но постоянно: кусок хлеба, картошка. Кто подъедал — он догадывался, но сказать не мог, потому что живёт у людей из милости и скандалить ему нельзя. Худой был до того, что на медосмотре врач сказал: малокровие, надо пить молоко. А молоко — рубль

Так, слушаем. Гоголь, "Портрет". Повесть с чертовщиной - там будет и ростовщик с живыми глазами, и деньги из рамы. Но я тебе сразу скажу: чертовщина тут декорация. А книжка про то, как человек продал своё ремесло, и как это выглядит по шагам. Петербург. Живёт молодой художник - Чартков. Бедный, снимает угол, за квартиру не плачено, краски кончаются, слуга его не кормит, а дразнит. И при этом парень талантливый - по-настоящему, учитель ему это говорил: у тебя, мол, дар, только не торопись, не гонись за модой, не хватайся за кисть ради денег. И вот он от нечего делать заходит в лавку, где торгуют всякой мазнёй для простого народа. И среди всего этого хлама видит портрет. Старик. Азиат в широком халате. Лицо смуглое, страшное, а главное - глаза. Написаны так, что они живые. Смотрят. И он отдаёт последний двугривенный и несёт портрет домой. Ночью ему было худо. То ли снилось, то ли нет: стар

Так, слушаем. Чехов, "Хамелеон". Я его вам обещал, когда про "Злоумышленника" рассказывал, - вот и пришло время. Рассказ на три страницы. Три, ребята. А приём, который там разобран, работает до сих пор, и ты его на этой неделе где-нибудь увидишь. Базарная площадь в городишке. Тишина, жара, лавки открыты, никого. И идёт через площадь полицейский надзиратель Очумелов. Начальство местного масштаба - тот, кто тут порядок блюдёт. Идёт в новой шинели, а в руках у него узелок. В узелке, между прочим, конфискованный крыжовник, который он только что у кого-то отобрал. Это Чехов такую деталь дал, чтоб ты сразу понял, с кем имеешь дело. И тут из дровяного склада крик и визг. Выскакивает собачонка - маленькая, белая, борзая, хромает на трёх лапах. А за ней выбегает мужик и орёт. Мужик - Хрюкин, золотых дел мастер. Поднимает окровавленный палец и предъявляет: укусила, собака, вот, свидетели есть. И О

Так, слушаем. Достоевский, "Белые ночи". И это, ребята, самый тихий Достоевский, какой бывает: ни топора, ни каторги, ни суда. Четыре ночи, двое разговаривают на набережной, и всё. А под конец он тебя всё равно достанет, будь уверен. Петербург, июнь, белые ночи - когда до утра светло и город как будто ненастоящий. И ходит по этому городу молодой человек. Имени у него нет, он так и назван - Мечтатель. Двадцать шесть лет, служит где-то мелко, живёт в съёмной комнатёнке с жёлтыми обоями и пауком в углу. И главное про него: он ни с кем не знаком. Вот буквально. Восемь лет в Петербурге, и ни одного человека, к кому можно зайти. Он гуляет по улицам, знает в лицо дома и здоровается с ними про себя. И живёт он не жизнью, а мечтами: сидит у себя и придумывает себе целые истории, где он герой, где его любят, где всё было бы. И в мечтах ему хорошо настолько, что наружу выходить незачем. Запомни это

Взяли к нам на разгрузку новенького. Мужик уже в возрасте, лет за сорок. Сразу видно - не наш. Руки чистые, обувь неподходящая, ладонь мягкая. Такие обычно два дня работают и уходят. А этот остался. Работал нормально. Не отлынивал, не спорил, куда скажут - туда идёт. Только молчал всё время. В обед сидит в стороне, в телефон не смотрит, просто сидит. Я с ним в паре стоял неделю. Потом не выдержал, спрашиваю: - Ты чего такой убитый вечно? Случилось что? - Да нет, - говорит. - Всё нормально. Просто себя потерял. Я не понял, но переспросил. И он рассказал. Оказалось, он тут уже работал, лет пятнадцать назад, на этом же складе. Молодой был, злой. Днём таскал, а ночами сидел за компьютером и что-то там учил, программы писать. Хотел выбраться. И выбрался. Ушёл в какую-то контору, потом в другую, получше. Костюм, кабинет. Говорит, платили столько, что тут за год столько не заработаешь. Ходил сч

Меня в детстве Вовкой звали. Батоном я потом стал, а сперва - Вовка, домашний, мамкин. Добрый был. Котят с помойки таскал, мамке цветы с газона рвал. Отца не было, мамка на двух работах, я после школы сам по себе. Двор да улица - вот и всё воспитание. Лет восемь мне было. Гоняли нас, мелких, старшие. Отбирали мелочь, что на булку дадена. Стою реву - а деньги-то мамкины, последние. И подходит Колян. С нашего подъезда, старше на голову. - Ты чё ревёшь? - Отобра-али… Он и пошёл. Одному в ухо - те врассыпную. Вернулся, мелочь мою протягивает. - На. Не реви. Хочешь, чтоб не трогали - держись меня. И я стал держаться. А как не держаться? Он же меня спас. Добрый был Колян. Ко мне - добрый. Только за Коляном своё тянулось. И я, держась за него, потянулся следом. Не заметил как. Лет двенадцать. - Батон, сегодня на шухере постоишь. - А чё делать-то? - Ничё. Стой да свисти, если кто пойдёт. Свистет

Так, слушаем сюда. Пушкин, "Дубровский". И я тебе сразу скажу: это самая понятная книжка во всей школьной программе. Тут думать не надо, тут всё чисто по делу. Отняли - ответил. Дальше уже тонкости, но с них начнём. Жили по соседству два помещика, оба старики, оба служили вместе, оба друг друга уважали. Кирила Петрович Троекуров - богач, вельможа, сотни душ, псарня на пятьсот собак, и вся губерния перед ним на цыпочках. И Андрей Гаврилович Дубровский - небогатый, имение маленькое, зато мужик гордый и себе цену знал. И дружили-то они как раз потому, что Дубровский один во всей округе Троекурову не лизал. Такая дружба, между нами, самая крепкая - когда тебя уважают, а не боятся. А развалилось всё, ты не поверишь, на псарне. Сказал холоп, троекуровский псарь, дерзость про дубровских: у вас, мол, иным дворянам хуже живётся, чем у нас собакам. Троекуров захохотал, а гость обиделся. Потребовал

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Пластину с буквами "ИСКАТ…" Громов положил на приборную панель, рядом с дедовым ключом. Потом сказал: - Сначала опора. Потом всё остальное. - Разумно, командир, - согласился "Кедр". - Без опоры корабль не сможет стартовать. При крене больше восьми градусов система взлёта не даст разрешения. - Значит, выпрямим. План был простой, как всё гениальное и всё глупое одновременно. Малыш приподнимает край корабля. Громов подсовывает под него распорку. Дальше - дело техники. Оставалось объяснить это Малышу. Начали с бревна. Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками. - Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем. Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил. Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок. - Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь. Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом по

Так, слушаем. Чехов, "Палата номер шесть". Вещь страшная, и страшная не кровью. Тут человек получил ровно то, о чём сам рассуждал, и получил это сполна. Городишко, больница. Гнилая, вонючая, в палатах клопы, сторожа воруют продукты у больных. Нищета и запустение, какие бывают, когда всем всё равно. И есть при больнице флигель. Палата номер шесть - там держат душевнобольных. Пять человек. Решётки на окнах, на полу сор, тюфяки, вонь. И при них сторож Никита - старый солдат, из тех, кто твёрдо знает, что порядок надо держать. Он больных бьёт. Просто так, по заведённому: чтоб тихо было. Доктор в этой больнице - Андрей Ефимыч Рагин. Умный человек, начитанный, мягкий, пьёт пиво и читает книги вечерами. И когда он сюда приехал, он сперва было ужаснулся: грязь, воровство, больных колотят. А потом рассудил. И вот как он рассудил, слушай, потому что в этом вся книга. Он подумал: один я ничего не и

Так, слушаем. Горький, "Челкаш". Рассказ коротенький, на полчаса, а бьёт сильнее иного романа. И вот его-то я тебе особенно советую, потому что в школе он проходит мимо, а в нём сказано то, за что люди друг друга по жизни и мерят. Одесса, порт. Грохот, лебёдки, пароходы, мужики в пыли таскают, пароходный дым, солнце. Горький это место любил и описал так, что слышно. И ходит по этому порту Гришка Челкаш. Старый вор, пропойца, худой, жилистый, нос крючком, как у ястреба. Свой в порту насквозь: каждого сторожа знает, каждую лазейку. Идёт - и сразу видно, что человек не работать пришёл. У него на вечер дело. Напарника только нет. И тут он видит на земле парня - лежит деревенский малый, здоровый, ручищи как лопаты. Гаврила. Пришёл в город на заработки, а ничего не вышло: денег нет, работы нет, домой возвращаться не с чем, а надо, потому что там его женить хотят, а без денег он в дом зятем пой

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс