buc2cub

Так, слушаем. Чехов, "Палата номер шесть". Вещь страшная, и страшная не кровью. Тут человек получил ровно то, о чём сам рассуждал, и получил это сполна. Городишко, больница. Гнилая, вонючая, в палатах клопы, сторожа воруют продукты у больных. Нищета и запустение, какие бывают, когда всем всё равно. И есть при больнице флигель. Палата номер шесть - там держат душевнобольных. Пять человек. Решётки на окнах, на полу сор, тюфяки, вонь. И при них сторож Никита - старый солдат, из тех, кто твёрдо знает, что порядок надо держать. Он больных бьёт. Просто так, по заведённому: чтоб тихо было. Доктор в этой больнице - Андрей Ефимыч Рагин. Умный человек, начитанный, мягкий, пьёт пиво и читает книги вечерами. И когда он сюда приехал, он сперва было ужаснулся: грязь, воровство, больных колотят. А потом рассудил. И вот как он рассудил, слушай, потому что в этом вся книга. Он подумал: один я ничего не и

Испекла бабка Колобка, положила на окно и ушла. Колобок полежал немного, посмотрел по сторонам и решил: Он спрыгнул с окна и покатился по дороге. Но не успел он далеко укатиться, как заметил странную вещь: на каждом перекрёстке стояли камеры. Из динамика над дорогой раздался голос: Колобок остановился. Колобок покатился дальше. Навстречу ему выбежал Заяц. Заяц побледнел. Из динамика: Заяц убежал. Колобок покатился дальше. В лесу встретил Волка. Волк оглянулся. Из кустов раздался голос: Волк тут же ушёл. Колобок добрался до города. На площади висел огромный плакат: Колобок долго смотрел на него. На площади стало тихо. Слишком тихо. Из динамика: Колобок испугался. Его привели в Министерство Правды. За столом сидела Лиса. Лиса улыбнулась. Колобок сглотнул. Лиса положила перед ним бумагу. Колобок написал: Я счастлив. Колобок написал. Колобок взял карандаш. Подумал. И написал: Я люблю бабушку

Так, слушаем. Толстой, "Кавказский пленник". Проходят её в школе чуть не в пятом классе, и из-за этого все считают, что она детская. А это, ребята, самая толковая книжка про то, как человек ведёт себя, когда попал. Кавказ, девятнадцатый век, война. Служат там два русских офицера. Жилин и Костылин. Жилин - небольшого роста, но крепкий и ловкий, мужик мастеровой, руки золотые. Костылин - грузный, тяжёлый, потливый, из тех, кто больше надеется на лошадь, чем на себя. Собрались они ехать из крепости - обоз шёл медленно, и они решили уйти вперёд одни, чтоб быстрее. Уже тут, заметь, ошибка, и сделали они её вместе. И напоролись на татар - так тогда называли горцев. Жилин кричит Костылину: у тебя ружьё, стреляй! А тот развернул коня и ускакал. Бросил. Жилина взяли. Один против нескольких, с одной шашкой - повалили, связали, увезли в аул. А через день привезли и Костылина - его догнали и тоже по

Так, слушаем. Пушкин, "Станционный смотритель". Рассказ коротенький, страниц пятнадцать, а горечи в нём на целый роман. Сперва надо объяснить, кто такой станционный смотритель, иначе половина пропадёт. Тогда ездили на лошадях, а лошадей меняли на станциях по дороге. И вот сидит на такой станции мелкий чиновник - самый низкий чин, какой есть. Его дело - выдавать лошадей проезжающим. Лошадей вечно не хватает, а проезжающие - господа, офицеры, важные особы, и каждому надо немедленно. И вот на нём-то все и срывают злобу. Кричат, толкают, бывает и бьют. А он отвечать не может, потому что он никто, а они все выше его. Пушкин про это так и говорит прямо: сущий мученик четырнадцатого класса, которого всякий готов обругать за чужую беду. Вот один такой. Самсон Вырин. Старый солдат, лет пятидесяти, служит на станции и живёт при ней. И есть у него дочка. Дуня. Четырнадцати лет, красавица, умница, и

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Сидим как-то во дворе. Вечер, тепло, отработали своё - имеем право. Кто-то бутылку принёс, ну и потянулись помаленьку - как водится, полдвора собралось. Кто с работы, кто так. Мужики сидят, за жизнь трут. Святое дело. Слово за слово, и Витёк рассказывает: на районе хату вынесли. Днём, пока люди на работе были. Всё подчистую - телевизор, деньги, из детской, суки, копилку разбили. Я аж бутылку отставил. Клавка ж одна тянет, мужа нет, на двух работах горбатится. И тут я возьми да вспомни: Дошли, чего там идти. Стоит рыжий у подъезда, семечки лузгает. Вальяжно так, вразвалочку. Увидел меня - и ноль внимания, лыбится только. Идёт, мол, пузатик какой-то, а чё он мне сделает. Тут я мигом метнулся к долговязому, схватил за грудки да одним рывком к стене припечатал. Так, что семечки веером и глаза по полтиннику. Вся вальяжность разом слетела. И всё выложил рыжий, как миленький. Вот такая порода:

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Так, слушаем. Горький, "Старуха Изергиль". Вещь короткая, а внутри три истории, и сложены они хитро: две сказки, а между ними живая баба. И вот пока не поймёшь, зачем он их вместе сложил, книжка будет казаться простой. Она не простая. Место такое. Берег моря, ночь, виноградники, молдаване гуляют - поют, пляшут, смеются. А в стороне сидит старуха. Древняя, сухая, как щепка, голос скрипит, кожа в морщинах, а глаза - тусклые. И вот она молодому человеку, от лица которого всё рассказано, и выкладывает эти три истории. Сперва про одного, потом про себя, потом про другого. История первая. Про Ларру. Жила-была девушка, и унёс её орёл. Жила с ним в горах, а через двадцать лет вернулась к своим, и с ней сын. Сын орла и женщины. Красивый, сильный, глаза холодные. И вот пришёл он к людям - и сразу стало ясно, что он их за людей не считает. Со стариками говорил как с ровней, а то и свысока. И понял

Так, слушаем. Булгаков, "Собачье сердце". Смешная вещь, местами до слёз, а под смехом такое, что мне лично не по себе. И я тебе сразу скажу, в чём тут для меня заковыка: этого Шарикова я, ребята, в жизни встречал. И не раз. Вот про это и поговорим. Москва, двадцать четвёртый год. Зима, голодно, во дворах помойки. Живёт пёс. Бездомный, шелудивый, обварили ему бок кипятком. И вот с его-то мыслей книга и начинается - он лежит в подворотне, подвывает и рассуждает про людей, кто добрый, кто хлестнёт сапогом. И рассуждает, между нами, толково: жизнь он видел с самого низа, а с низа всё виднее. И подобрал его человек. Профессор Преображенский, светило, хирург, живёт в большой квартире, лечит богатых нэпманов, обедает как положено. Приманил колбасой и привёл домой, и пёс, само собой, решил, что попал в рай. Назвали Шариком: тепло, кормят, ошейник - и, как он сам заметил, ошейник это всё равно чт

Так, слушаем. Гоголь, "Ревизор". И вот это, ребята, отдых после тяжёлого. Тут никого не убили, никто не помер, а смешно так, что двести лет не отпускает. Только смеяться будешь, а потом задумаешься - Гоголь иначе не умел. Дело такое. Городок, глухой, до столицы скакать три года. И собирает городничий у себя всё начальство и объявляет: к нам едет ревизор. Из Петербурга. Инкогнито, то есть тайно, под чужим именем. И смотри, что делается с людьми от одной этой новости. Никто не спрашивает, что проверять будут. Все сразу начинают прятать. Судья - тот берёт взятки борзыми щенками и считает, что это не взятка, потому что не деньгами. У него в присутствии, где суд идёт, сторож гусей развёл, и гуси по залу ходят. Попечитель богоугодных заведений - у него больные в грязном тряпье, и лечить он их особо не лечит, потому что, как сам объясняет, простой человек либо помрёт, либо выздоровеет. Лекарь у

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там