buc2cub

Сорок пять лет, сидит прямо, руки на коленях. Отвечает короткими фразами, в правильном порядке: что, когда, чем кончилось. Не рассказывает - докладывает. Я таких вижу редко и всегда узнаю сразу: человек, у которого работа связана с чужими жизнями. Ну, рассказывайте. - Не могу садиться за руль. Три недели уже. Дальше по пунктам. Возвращался домой после смены, вторая половина дня, шёл в правой полосе, семьдесят. Парень на встречной срезал поворот. Удар, его машину развернуло и вынесло на отбойник, парня - в кювет, кувырком. Он отстегнулся, проверил себя, заглушил двигатель, взял аптечку. Спустился, выяснил, что парень в сознании, вытаскивать не стал - открыл дверь и придержал ему голову. Вызвал скорую, назвал километр, количество пострадавших, характер повреждений. Держал голову двадцать две минуты, пока не приехали. - Вы пострадали? - Ребро. Ерунда. - А он? Пауза. Первая за весь приём. -

Так, слушаем. Железников, "Чучело". Книжка про шестой класс, и писана она как бы для детей. А по делу это самая точная вещь про травлю, какую я знаю, - и взрослому её читать полезнее, чем ребёнку. Городок маленький, тихий. Приезжает в него девочка - Лена Бессольцева, двенадцати лет, - жить к деду. Дед - Николай Николаевич. Старик, ходит в старом пальто с заплатами, денег не тратит, и весь город над ним посмеивается: зовут за глаза заплаточником и считают скупердяем. А он в это время годами собирает по людям картины - работы своего предка, художника, - и живёт впроголодь, потому что все деньги уходят туда. И Лена в него: доверчивая, смешливая, прямая. Смеётся не вовремя, говорит, что думает, и ни от кого ничего не ждёт плохого. И класс её сразу назвал чучелом. За что? А ни за что. За то, что не такая: за смех, за заплаточника-деда, за то, что не умеет подстроиться. Так оно и бывает: травл

Ползёт муравей. Тащит соломинку. Соломинка ему не по размеру, раза в три больше его самого. Если по-нашему перевести, это как холодильник на пятый этаж, и лифт не работает. Тяжело, короче. Он её тащит и пыхтит. Может, муравьи и не пыхтят, но я так вижу. Бросить он её не может, потому что несёт в дом. У них там всё строго. Не донёс - считай, зря день прошёл. И вот он выполз на ветку. Ветка была толстая и гладкая, как отшлифованная. Ему по ней удобнее, потому что трава кончилась и пошло ровное. Только это была не ветка. Это была ручка от люка. Её просто затёрли рукой до блеска, за много лет, поэтому она стала как дерево на ощупь. Сверху был накидан дёрн для маскировки, и трава на нём успела вырасти. А люк вёл в подвал. А в подвале была пыточная. Там было всё, что в таких местах бывает: лампочка на проводе, стол, на столе инструменты. Перечислять не буду, кому интересно - тот в кино видел.

Так, слушаем. Распутин, «Уроки французского». Рассказ не старинный — советский, и написан, по всему видно, про себя самого. И это одна из тех вещей, где человек нарушил правила и оказался прав. Сорок восьмой год. После войны. Голодно по-настоящему: не «денег мало», а есть нечего. Деревня. Мальчишке одиннадцать лет, учится хорошо, и в деревне школа только до четвёртого класса. А дальше — только в райцентре, пятьдесят километров. И мать его отправляет. Одного. Жить у знакомой в райцентре и учиться. И вот как он там жил. Мать присылала с попутчиками хлеб и картошку — отрывала от младших, самой есть нечего. И вот эти передачи у него пропадали. Не все, но постоянно: кусок хлеба, картошка. Кто подъедал — он догадывался, но сказать не мог, потому что живёт у людей из милости и скандалить ему нельзя. Худой был до того, что на медосмотре врач сказал: малокровие, надо пить молоко. А молоко — рубль

Так, слушаем. Гоголь, "Портрет". Повесть с чертовщиной - там будет и ростовщик с живыми глазами, и деньги из рамы. Но я тебе сразу скажу: чертовщина тут декорация. А книжка про то, как человек продал своё ремесло, и как это выглядит по шагам. Петербург. Живёт молодой художник - Чартков. Бедный, снимает угол, за квартиру не плачено, краски кончаются, слуга его не кормит, а дразнит. И при этом парень талантливый - по-настоящему, учитель ему это говорил: у тебя, мол, дар, только не торопись, не гонись за модой, не хватайся за кисть ради денег. И вот он от нечего делать заходит в лавку, где торгуют всякой мазнёй для простого народа. И среди всего этого хлама видит портрет. Старик. Азиат в широком халате. Лицо смуглое, страшное, а главное - глаза. Написаны так, что они живые. Смотрят. И он отдаёт последний двугривенный и несёт портрет домой. Ночью ему было худо. То ли снилось, то ли нет: стар

Так, слушаем. Чехов, "Хамелеон". Я его вам обещал, когда про "Злоумышленника" рассказывал, - вот и пришло время. Рассказ на три страницы. Три, ребята. А приём, который там разобран, работает до сих пор, и ты его на этой неделе где-нибудь увидишь. Базарная площадь в городишке. Тишина, жара, лавки открыты, никого. И идёт через площадь полицейский надзиратель Очумелов. Начальство местного масштаба - тот, кто тут порядок блюдёт. Идёт в новой шинели, а в руках у него узелок. В узелке, между прочим, конфискованный крыжовник, который он только что у кого-то отобрал. Это Чехов такую деталь дал, чтоб ты сразу понял, с кем имеешь дело. И тут из дровяного склада крик и визг. Выскакивает собачонка - маленькая, белая, борзая, хромает на трёх лапах. А за ней выбегает мужик и орёт. Мужик - Хрюкин, золотых дел мастер. Поднимает окровавленный палец и предъявляет: укусила, собака, вот, свидетели есть. И О

Так, слушаем. Лесков, "Левша". Вещь эту все знают по одной строчке - блоху подковал, - и почти никто не помнит, чем она кончается. А кончается она так, что лучше бы я вам анекдот рассказал. Дело давнее, при царях. Привезли в Россию из Англии диковину: стальную блоху, махонькую, с ноготь, а внутри механизм - заводишь ключиком, и она танцует. Англичане её поднесли как доказательство: вот, мол, какие мы мастера, а вы так не умеете. Лежала эта блоха в казне, а потом новый государь, Николай Павлович, её нашёл и решил, что русские не хуже. И отправил казачьего атамана Платова к тульским мастерам: пусть покажут, на что способны. Тула - город оружейный, там мастеровые от Бога. Взялись трое. Заперлись в избе, занавесили окна, работали без отдыха, никому не открывали. Народ уж думал, что они сбежали или рехнулись. А сделали вот что. Подковали блоху. На каждую ножку - крошечную подковку, и на подко

Пластину с буквами "ИСКАТ…" Громов положил на приборную панель, рядом с дедовым ключом. Потом сказал: - Сначала опора. Потом всё остальное. - Разумно, командир, - согласился "Кедр". - Без опоры корабль не сможет стартовать. При крене больше восьми градусов система взлёта не даст разрешения. - Значит, выпрямим. План был простой, как всё гениальное и всё глупое одновременно. Малыш приподнимает край корабля. Громов подсовывает под него распорку. Дальше - дело техники. Оставалось объяснить это Малышу. Начали с бревна. Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками. - Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем. Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил. Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок. - Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь. Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом по

Так, слушаем. Чехов, "Тоска". Рассказ на шесть страниц. И это, ребята, самое страшное, что я тут пересказывал, - а в нём никого не убили, никого не посадили и ничего не украли. Петербург, зима, вечер. Снег валит крупными хлопьями. Темно. Стоит на углу извозчик. Иона Потапов. Старик. Сидит на козлах согнувшись, и снег на нём лежит слоем - на шапке, на плечах, и он его не стряхивает. И лошадёнка его тоже стоит занесённая, старая, худая, вытянув шею. Сидят оба, как будто не живые, и ждут седока. И первая деталь, которую Чехов даёт сразу: старик сидит не потому, что работает. Ему, в общем, всё равно. Он просто сидит на холоде, потому что домой идти незачем. У него неделю назад умер сын. Кузьма Ионыч. Молодой ещё. Лежал в больнице с горячкой, три дня, и помер. И вот что ему надо. Ему надо рассказать. Хоть кому-нибудь. Не денег, не жалости, не помощи - просто сказать вслух другому человеку: у

Так. Сегодня "Муму". Тургенев. И я эту вещь, ребята, нарочно откладывал. Не потому, что сложная - она самая простая из всех, какие я тут разбирал. А потому, что после неё разговаривать не хочется. Сразу предупреждаю: смешного не будет вообще. Ни одной шутки за весь текст, не ищи. Москва, середина позапрошлого века. Барский дом, старая барыня - вдова, доживающая свой век. Муж помер, дети разъехались. Дни у неё длинные, скучные, здоровье неважное, настроение меняется по сто раз на дню. И вот она от скуки распоряжается жизнями дворовых людей - потому что больше ей распоряжаться нечем, а они её собственность. Крепостное право, ребята: люди принадлежали людям, как лошади. Работает у неё дворником Герасим. Мужик громадного роста, богатырь, силы страшной. И при этом глухонемой от рождения: не слышит и говорить не умеет. Взяли его из деревни. А в деревне он пахал за четверых, и земля была его де

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Так, слушаем. Горький, "Старуха Изергиль". Вещь короткая, а внутри три истории, и сложены они хитро: две сказки, а между ними живая баба. И вот пока не поймёшь, зачем он их вместе сложил, книжка будет казаться простой. Она не простая. Место такое. Берег моря, ночь, виноградники, молдаване гуляют - поют, пляшут, смеются. А в стороне сидит старуха. Древняя, сухая, как щепка, голос скрипит, кожа в морщинах, а глаза - тусклые. И вот она молодому человеку, от лица которого всё рассказано, и выкладывает эти три истории. Сперва про одного, потом про себя, потом про другого. История первая. Про Ларру. Жила-была девушка, и унёс её орёл. Жила с ним в горах, а через двадцать лет вернулась к своим, и с ней сын. Сын орла и женщины. Красивый, сильный, глаза холодные. И вот пришёл он к людям - и сразу стало ясно, что он их за людей не считает. Со стариками говорил как с ровней, а то и свысока. И понял

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс