buc2cub

Он пришёл с бессонницей. Так бывает чаще, чем кажется: человек приносит на приём удобную жалобу. Бессонница, стресс, «просто выгорел». Это как прийти к врачу и сказать: доктор, у меня побаливает вот тут, но вы туда не смотрите. Ну, рассказывайте, говорю я. И замолкаю. Молчание - мой основной инструмент, гораздо более действенный, чем любые вопросы. Сорок два года, руководитель направления, костюм без пиджака, часы дорогие, но не кричащие. Сел, поправил манжету. Ещё раз поправил манжету. Потом двадцать минут рассказывал мне, как вытащил проект, который до него завалили двое. Я не перебивала. Про бессонницу он вспомнил только к концу, когда понял, что я не собираюсь восхищаться. - Вам, наверное, скучно меня слушать, - сказал он вдруг. - Вы, если честно, слишком молоды для такой работы. Но у вас хорошие рекомендации, поэтому я здесь. Мне это говорят примерно каждый третий. Всегда мужчины, в

Так, садись. Твен, "Приключения Гекльберри Финна". Американец, книжка толстая и с виду мальчишеская: плот, река, приключения. А внутри сидит одна сцена, из-за которой её и считают главной американской книгой. До неё и дойдём. Кто такой Гек. Мальчишка лет тринадцати, сирота при живом отце. Отец - пьяница, который его бил и держал под замком, пока Гек не додумался сбежать: подстроил своё убийство - кровь, разбросанные вещи - так, чтоб все решили, что его прикончили, и не искали. Живёт он до этого у вдовы Дуглас, которая его из жалости взяла и пытается сделать приличным: умываться, молиться, ходить в школу, не курить. Ему там тошно, но он терпит, потому что женщина к нему добрая. И вот он бежит и прячется на острове посреди Миссисипи. А на острове он встречает Джима. Джим - негр, раб мисс Уотсон, вдовиной сестры. И он тоже сбежал - потому что услышал, как его хозяйка собирается его продать

Так, слушаем. Толстой, "После бала". Рассказ на восемь страниц, писал он его стариком, почти в конце жизни. И устроен он просто: две сцены, одна за другой, и между ними несколько часов. Рассказывает всё старик - Иван Васильевич, вспоминает свою молодость. Было ему тогда лет двадцать, студент, жил весело, и главное в его жизни было то, что он влюблён. Звали её Варенька. Высокая, стройная, с сияющим лицом, и улыбка такая, что он, по его словам, тогда вообще никакого зла на свете не видел. И вот бал. Последний день масленицы, у губернского предводителя. Музыка, свечи, паркет, мазурка. Он танцует с ней, он счастлив до того, что сам себя не помнит, и всё ему кругом мило - и хозяева, и гости, и даже пьяные за ужином. И там же, на балу, её отец. Пётр Владиславич. Воинский начальник, полковник. Высокий, статный старик, красивый, с румяным лицом и белыми усами, держится прекрасно - старая выучка.

Сорок пять лет, сидит прямо, руки на коленях. Отвечает короткими фразами, в правильном порядке: что, когда, чем кончилось. Не рассказывает - докладывает. Я таких вижу редко и всегда узнаю сразу: человек, у которого работа связана с чужими жизнями. Ну, рассказывайте. - Не могу садиться за руль. Три недели уже. Дальше по пунктам. Возвращался домой после смены, вторая половина дня, шёл в правой полосе, семьдесят. Парень на встречной срезал поворот. Удар, его машину развернуло и вынесло на отбойник, парня - в кювет, кувырком. Он отстегнулся, проверил себя, заглушил двигатель, взял аптечку. Спустился, выяснил, что парень в сознании, вытаскивать не стал - открыл дверь и придержал ему голову. Вызвал скорую, назвал километр, количество пострадавших, характер повреждений. Держал голову двадцать две минуты, пока не приехали. - Вы пострадали? - Ребро. Ерунда. - А он? Пауза. Первая за весь приём. -

Так, слушаем. Железников, "Чучело". Книжка про шестой класс, и писана она как бы для детей. А по делу это самая точная вещь про травлю, какую я знаю, - и взрослому её читать полезнее, чем ребёнку. Городок маленький, тихий. Приезжает в него девочка - Лена Бессольцева, двенадцати лет, - жить к деду. Дед - Николай Николаевич. Старик, ходит в старом пальто с заплатами, денег не тратит, и весь город над ним посмеивается: зовут за глаза заплаточником и считают скупердяем. А он в это время годами собирает по людям картины - работы своего предка, художника, - и живёт впроголодь, потому что все деньги уходят туда. И Лена в него: доверчивая, смешливая, прямая. Смеётся не вовремя, говорит, что думает, и ни от кого ничего не ждёт плохого. И класс её сразу назвал чучелом. За что? А ни за что. За то, что не такая: за смех, за заплаточника-деда, за то, что не умеет подстроиться. Так оно и бывает: травл

Ползёт муравей. Тащит соломинку. Соломинка ему не по размеру, раза в три больше его самого. Если по-нашему перевести, это как холодильник на пятый этаж, и лифт не работает. Тяжело, короче. Он её тащит и пыхтит. Может, муравьи и не пыхтят, но я так вижу. Бросить он её не может, потому что несёт в дом. У них там всё строго. Не донёс - считай, зря день прошёл. И вот он выполз на ветку. Ветка была толстая и гладкая, как отшлифованная. Ему по ней удобнее, потому что трава кончилась и пошло ровное. Только это была не ветка. Это была ручка от люка. Её просто затёрли рукой до блеска, за много лет, поэтому она стала как дерево на ощупь. Сверху был накидан дёрн для маскировки, и трава на нём успела вырасти. А люк вёл в подвал. А в подвале была пыточная. Там было всё, что в таких местах бывает: лампочка на проводе, стол, на столе инструменты. Перечислять не буду, кому интересно - тот в кино видел.

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы, расскажу, что стряслось со мной в эти тихие выходные, - и, право, до сих пор пылают щёки… Петрович укатил на рыбалку (три дня, палатка, окуни - вся его нехитрая радость), и осталась я одна. Утром открываю на кухне кран - а воды-то и нет. Сухо. Пусто. Будто и меня саму кто-то взял да перекрыл… Позвонила в службу. И - о, милые! - прислали ко мне ЕГО. Молодой. Совсем ещё молодой мастер, лет на… впрочем, разве годы что-то значат, когда встречаются две родственные души? Плечи в дверном проёме едва уместились, взгляд спокойный, хозяйский, серо-стальной, как добрая труба. "Ну, хозяйка, показывайте, где беда", - и голос его прошёл по мне тёплой волной. Он осматривал мой смеситель долго, внимательно. Постучал. Прислушался. "Давно, - говорит, - у вас тут не обслуживали. Всё пересохло, прокладочка износилась вконец, менять надо". И достал свой инструм

Так, слушаем. Лермонтов, "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова". Название, я знаю, длинное как приговор. И сразу признаюсь: это стихи. А стихи пересказывать - дело, вообще-то, поганое, потому что там половина силы в том, как сказано, а не в том, что. Так что я тебе скажу только что. За как - иди к Лермонтову. И второе признание, чтоб ты не спотыкался. Написано это под старинную былину: гусляры, ой ты гой еси, красное солнце и всё такое. Кого от этого клонит в сон - я понимаю, меня бы тоже клонило, если б было чем. Но ты держись, потому что старина тут одёжка. А под одёжкой сюжет такой свежий, что хоть сегодня в новости. И, кстати, сочинил это всё Лермонтов лет в двадцать три. Старины никакой он не помнил, он её выдумал от начала до конца. Ты вникни: молодой парень взял и сделал подделку под былину, да так, что её потом в народные песенники пере

Так, слушаем. Стругацкие, "Трудно быть богом". И сразу скажу: это не про космос, хоть там и звездолёты. Это, мужики, про самую поганую ситуацию, в какую человека можно поставить: когда ты всё можешь и тебе запрещено. Расклад такой. Земля, далёкое будущее, у людей всё хорошо и все сытые. И нашли они планету, а на планете - люди, только живут они, как у нас жили в средние века: короли, стража, монахи, костры, грязь, доносы. И отправили туда земляне своих - историков. Наблюдать. Изучать. Записывать. И - главное условие, и оно там железное, - ни во что не вмешиваться. Потому что, мол, у истории свой ход, и если полезешь исправлять с наскока, то наломаешь хуже, чем было. Условие-то, если сидеть в кабинете, разумное. А теперь давай посмотрим, как оно выглядит на месте. Наш человек там живёт под именем дона Руматы Эсторского. По-настоящему - Антон, земной парень. Ходит в благородном платье, при

Так, слушаем. Ремарк, "На Западном фронте без перемен". Немец, Первая мировая, и написано это, между прочим, человеком, который сам там был - его ранило, и он знает, о чём говорит. И сразу предупреждаю: смешного не будет. И геройского тоже. Это книга, которая геройство как раз и разбирает по винтикам. Начинается со школы. Сидит класс - мальчишки по девятнадцать лет, выпускной год. И есть у них учитель, Канторек. Маленький человечек в сером сюртуке, который на каждом уроке говорит им про отечество, про долг, про честь и про то, что их ждёт слава. И он их уговорил. Весь класс. Уговаривал до того, что те, кто ещё сомневался, стали выглядеть трусами перед своими же. И они пошли добровольцами. Всем классом. Рассказывает всё это один из них - Пауль Боймер. Потом казарма. И вот тут первая вещь, которой они не ждали. Над ними поставили унтера, Химмельштоса. А в прежней жизни этот Химмельштос был

жил-был мышонок, и был он умнее всех мышей в норе. не то чтобы гений - просто соображал на полшажка быстрее прочих. пока мыши ещё нюхают сыр, он уже знает, где мышеловка. пока спорят, куда бежать, он уже добежал и вернулся. и поначалу мышонок этим гордился. он всех поправлял. "не туда пойдёте - там кот". "не то грызёте - это мыло". и всегда оказывался прав. мыши слушали, кивали, благодарили. а потом почему-то переставали его звать. ни на посиделки у норки, ни зёрнышки делить, никуда. умный, говорили. с ним неуютно. он всё наперёд знает, а нам-то хочется просто пожить, поошибаться, погрызть мыло в своё удовольствие. и сидел мышонок один, самый умный в норе, и было ему тоскливо до писка. и вот однажды подумал он: а дай-ка стану как все. буду глупить. буду нюхать сыр подольше, спорить, куда бежать, и грызть мыло с восторгом. и стал. и что тут началось. мыши к нему потянулись - да как! оказа

Так, слушаем. Гоголь, "Ревизор". И вот это, ребята, отдых после тяжёлого. Тут никого не убили, никто не помер, а смешно так, что двести лет не отпускает. Только смеяться будешь, а потом задумаешься - Гоголь иначе не умел. Дело такое. Городок, глухой, до столицы скакать три года. И собирает городничий у себя всё начальство и объявляет: к нам едет ревизор. Из Петербурга. Инкогнито, то есть тайно, под чужим именем. И смотри, что делается с людьми от одной этой новости. Никто не спрашивает, что проверять будут. Все сразу начинают прятать. Судья - тот берёт взятки борзыми щенками и считает, что это не взятка, потому что не деньгами. У него в присутствии, где суд идёт, сторож гусей развёл, и гуси по залу ходят. Попечитель богоугодных заведений - у него больные в грязном тряпье, и лечить он их особо не лечит, потому что, как сам объясняет, простой человек либо помрёт, либо выздоровеет. Лекарь у

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс