buc2cub

Тридцать шесть лет. Ухоженная, собранная, дорого и незаметно одета. Села, положила сумку на колени и держала её так весь первый час, как держат щит. Ну, рассказывайте. Рассказала сразу, без разгона, и это редкость. Обычно первую встречу человек тратит на то, чтобы объяснить, какой он хороший. - Я изменяю мужу. Постоянно. Я его люблю. И дальше, тем же ровным голосом: муж прекрасный, дом полная чаша, нет ни одной причины. Она не влюбляется, не ищет отношений, ей никто из них не нужен. Просто в какой-то момент перестаёт быть собой и оказывается там, где оказывается. Потом ненавидит себя сутки, иногда двое. - Я была у сексолога. Полгода. Он хороший специалист. - И? - Он занимался моим телом. А у меня с телом всё в порядке. Тут она права. Сексолог чинит механику, а механика у неё исправна. Ко мне она пришла, потому что догадалась: ломается выше. На третьей встрече я спросила, как они познаком

Так, садись. Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Повесть небольшая, и я тебе честно скажу: это самая неприятная вещь из всего, что я тут разбирал. Не страшная - неприятная. Потому что она про тебя, и Толстой это устроил нарочно. Начинается она с конца. В суде, в комнате для совещаний, чиновники читают газету. И узнают: умер Иван Ильич Головин, их товарищ, сослуживец, с которым они двадцать лет работали рядом. И вот первое, что каждый из них подумал. Один подумал: теперь освободилось место, и, может, его переведут. Другой подумал про своего родственника, которого можно пристроить. И все вместе подумали: придётся ехать на похороны, а это целый вечер пропал, и вечером как раз карты. И один из них, Пётр Иванович, поехал. И там ему было неловко, и он поскорее уехал. И в тот же вечер сели играть в вист, как собирались. Вот с этого Толстой и начинает. Человек умер - и единственное, что от этого изм

Мне, товарищи, довелось бывать за границей. Не всякий может этим похвастать, а я могу, но хвастать не стану, а изложу по существу. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году по итогам социалистического соревнования мне была выделена путёвка от профкома. Народная Республика Болгария, курорт Золотые Пески, двенадцать дней, с питанием. Группа двадцать шесть человек, руководитель товарищ Лямин из горкома. Скажу сразу: страна братская, народ приветливый, море тёплое. Этого я отрицать не буду, я человек объективный. Однако я, как человек, сорок лет проведший при учёте, привык смотреть не туда, куда показывают, а туда, где непорядок. Поэтому в первый же день я завёл себе блокнот. Отдыхающие, я заметил, по вечерам ходили на танцы. Я же посвятил эти вечера наблюдению. И вот что я вам доложу. За двенадцать дней мною было выявлено три недостатка. Изложу их по порядку. Замечание первое Третий день пр

Так, слушаем. Астафьев, "Конь с розовой гривой". Рассказ короткий и вроде детский, а под конец неделю будешь думать. И после всей той тяжести, что я тут на вас вывалил, пусть будет этот. Сибирь, деревня на Енисее. Тридцатые годы, время голодное. Мальчишка живёт у бабушки - Катерины Петровны. Мать утонула, отца нет, и бабка его тащит одна. Женщина крепкая, языкастая, ругается так, что слышно через улицу, порядок держит твёрдо. И любит его до смерти, только это у неё выражается через ворчание и подзатыльники. И вот она посылает его за земляникой. План у неё такой: наберёт он туесок - это такая берестяная посудина, - она свезёт землянику в город и продаст. А на вырученное купит ему пряник. Конём. И вот про этот конь надо объяснить, иначе весь рассказ не поймёшь. Пряничный конь - это такая фигурка из теста, с глазурью: белая, с розовой гривой, розовым хвостом и розовыми копытцами. Для дереве

Меня задержали в 20:14. Я запомнил, потому что посмотрел на телефон, когда меня взяли за локоть. В кабинете лампа гудела. Не мигала, а именно гудела, на одной ноте. Я сказал об этом, думал, они не слышат и им надо сказать. Следователь ответил: «Ага. Ты мне зубы не заговаривай». Я не заговаривал зубы. Я сказал про лампу. - Рассказывай - Что рассказывать? - Всё рассказывай Это неточный вопрос, и я попросил уточнить. Он вздохнул и уточнил: откуда у меня пакет. Я объяснил. Я шёл домой обычной дорогой, вдоль девятого дома, и у третьего подъезда на бордюре лежал свёрток. Я его поднял. - Зачем поднял? - Потому что он лежал на земле - И что? - Мусор не должен лежать на земле. Мусор должен лежать в баке. Он посмотрел на меня долго. Потом спросил, за дурака ли я его держу. Я ответил: нет. Я его не держу за дурака, я его вообще не держу, я его первый раз вижу. Кажется, это было неправильно сказано,

Так, садись. Шекспир, "Гамлет". Та самая вещь, из которой все знают одну фразу - быть или не быть, - и почти никто не знает, в чём там, собственно, дело. А дело там ровно по нашей части: убийство, расплата и человек, который взялся её вести. И я тебе сразу скажу, в чём мой интерес. Мы с тобой разбирали расплату у Дубровского, у Монте-Кристо, у купца Калашникова. Все они были люди решительные. А тут человек умный, смелый, и дело у него правое - а он тянет всю пьесу. И по кодексу это самое интересное, потому что медлительность в таких делах стоит дорого, и платят по ней не только собой. Расклад. Дания, королевский двор. Был король - его тоже звали Гамлет. Умер неожиданно, сказали - змея укусила в саду. Через месяц с небольшим на его вдове, королеве Гертруде, женился его родной брат - Клавдий. И сам сел на трон. А сын покойного короля, принц Гамлет, вернулся с учёбы и ходит по дворцу в чёрн

Так, слушаем. Бунин, "Лапти". Рассказ на две страницы. Две, ребята. Я таких коротких тут ещё не разбирал, и после него говорить особо нечего - но сказать я кое-что всё-таки скажу. Зима. Пятый день метель. Такая, что света белого не видно: ветер, снег крутит, в двух шагах ничего не разобрать. Глухая деревня, барский дом, и вокруг на вёрсты - ничего. В доме барыня одна с ребёнком. Мужа нет - он в отъезде, и дорог нет, и ждать помощи неоткуда. А ребёнок болен. Лежит в жару и бредит. И в бреду он просит одного: красные лапти. Просит, повторяет, тянется - дайте красные лапти. Чего он там увидел в своей горячке, никто не знает. Ребёнок бредит. Мать сидит над ним и не знает, что делать. Красных лаптей на свете нет - лапти плетут из лыка, они жёлтые. Тем более в доме и тем более в метель. И в доме есть работник. Нефёд. Мужик, прислуга, человек простой, и слов у него в этом рассказе всего несколь

Маргарита Шпак Милые мои! Сегодня я пишу вам не о любви, а о том, что горше любви, - о разлуке. И пусть учёные мужи меня поправят, но я скажу так, как чувствую: разлука это маленькая смерть. Не большая, настоящая, от которой в чёрном ходят год, - а маленькая. Но, поверьте, женщине от этого не легче. Он уехал в четверг. Я не буду говорить, куда и с кем, - это моё, женское. Скажу лишь, что уехал он на две недели, и когда закрылась за ним дверь, я поняла, что такое настоящая пустота. Я стояла в прихожей, где ещё висел запах его куртки, и не могла заставить себя пройти в комнату. Потому что комната была уже другая. Осиротевшая. Нас, оставленных, никто не жалеет. Вдову - жалеют, вдове несут, вдову обнимают. А ты стоишь у окна, и разница только та, что твой ходит где-то по земле, ест уху и, может быть, даже с кем-то смеётся. Живой. А тебе - так же пусто, как если бы нет. Первые дни я не могла

Сорок пять лет, сидит прямо, руки на коленях. Отвечает короткими фразами, в правильном порядке: что, когда, чем кончилось. Не рассказывает - докладывает. Я таких вижу редко и всегда узнаю сразу: человек, у которого работа связана с чужими жизнями. Ну, рассказывайте. - Не могу садиться за руль. Три недели уже. Дальше по пунктам. Возвращался домой после смены, вторая половина дня, шёл в правой полосе, семьдесят. Парень на встречной срезал поворот. Удар, его машину развернуло и вынесло на отбойник, парня - в кювет, кувырком. Он отстегнулся, проверил себя, заглушил двигатель, взял аптечку. Спустился, выяснил, что парень в сознании, вытаскивать не стал - открыл дверь и придержал ему голову. Вызвал скорую, назвал километр, количество пострадавших, характер повреждений. Держал голову двадцать две минуты, пока не приехали. - Вы пострадали? - Ребро. Ерунда. - А он? Пауза. Первая за весь приём. -

Так, слушаем. Толстой, "Кавказский пленник". Проходят её в школе чуть не в пятом классе, и из-за этого все считают, что она детская. А это, ребята, самая толковая книжка про то, как человек ведёт себя, когда попал. Кавказ, девятнадцатый век, война. Служат там два русских офицера. Жилин и Костылин. Жилин - небольшого роста, но крепкий и ловкий, мужик мастеровой, руки золотые. Костылин - грузный, тяжёлый, потливый, из тех, кто больше надеется на лошадь, чем на себя. Собрались они ехать из крепости - обоз шёл медленно, и они решили уйти вперёд одни, чтоб быстрее. Уже тут, заметь, ошибка, и сделали они её вместе. И напоролись на татар - так тогда называли горцев. Жилин кричит Костылину: у тебя ружьё, стреляй! А тот развернул коня и ускакал. Бросил. Жилина взяли. Один против нескольких, с одной шашкой - повалили, связали, увезли в аул. А через день привезли и Костылина - его догнали и тоже по

Планета висела в иллюминаторе, как спелый крыжовник: зелёная, в прожилках рек, с белыми шапками облаков. В каталоге она значилась как KG-4-17. Громов с первого дня звал её просто Зелёной. - "Кедр", доложи готовность к спуску. - Готовность полная, командир, - отозвался бортовой компьютер ровным голосом. - Тормозной манёвр через сорок секунд. Атмосфера плотнее расчётной на двенадцать процентов. Рекомендую повышенное внимание. - Повышенное внимание у меня с рождения, - сказал Громов и похлопал по разводному ключу, что висел на крючке у пульта. Ключ был дедов, тяжёлый, с облезлой синей краской на рукоятке. Дед им тридцать лет чинил тракторы в колхозе "Заря". На космических кораблях такие ключи не нужны - тут всё на электронике, на гидравлике, на умных муфтах. Но Громов брал его в каждый полёт. Не на счастье - он в приметы не верил. Просто с ним было спокойнее. "Искатель-3" вошёл в атмосферу.

Так, слушаем. Толстой, "После бала". Рассказ на восемь страниц, писал он его стариком, почти в конце жизни. И устроен он просто: две сцены, одна за другой, и между ними несколько часов. Рассказывает всё старик - Иван Васильевич, вспоминает свою молодость. Было ему тогда лет двадцать, студент, жил весело, и главное в его жизни было то, что он влюблён. Звали её Варенька. Высокая, стройная, с сияющим лицом, и улыбка такая, что он, по его словам, тогда вообще никакого зла на свете не видел. И вот бал. Последний день масленицы, у губернского предводителя. Музыка, свечи, паркет, мазурка. Он танцует с ней, он счастлив до того, что сам себя не помнит, и всё ему кругом мило - и хозяева, и гости, и даже пьяные за ужином. И там же, на балу, её отец. Пётр Владиславич. Воинский начальник, полковник. Высокий, статный старик, красивый, с румяным лицом и белыми усами, держится прекрасно - старая выучка.

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс