buc2cub

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы, расскажу, что стряслось со мной в эти тихие выходные, - и, право, до сих пор пылают щёки… Петрович укатил на рыбалку (три дня, палатка, окуни - вся его нехитрая радость), и осталась я одна. Утром открываю на кухне кран - а воды-то и нет. Сухо. Пусто. Будто и меня саму кто-то взял да перекрыл… Позвонила в службу. И - о, милые! - прислали ко мне ЕГО. Молодой. Совсем ещё молодой мастер, лет на… впрочем, разве годы что-то значат, когда встречаются две родственные души? Плечи в дверном проёме едва уместились, взгляд спокойный, хозяйский, серо-стальной, как добрая труба. "Ну, хозяйка, показывайте, где беда", - и голос его прошёл по мне тёплой волной. Он осматривал мой смеситель долго, внимательно. Постучал. Прислушался. "Давно, - говорит, - у вас тут не обслуживали. Всё пересохло, прокладочка износилась вконец, менять надо". И достал свой инструм

Вышли на рассвете. Громов - с рюкзаком, в котором лежали инструменты, фонарь, моток троса и две банки тушёнки. Малыш - сам по себе, без рюкзака, но с явным намерением идти туда же, куда Громов. - Командир, - сказал "Кедр" в наушнике, - напоминаю, что выжженная полоса указывает в сторону, куда ушёл хищный объект. - Помню. - Повторная встреча с ним может быть… - Я понял, "Кедр". У нас есть Малыш. - Малыш сам его боится, командир. - Зато он большой. А большой, когда боится, всё равно большой. Шли долго. Лес Зелёной оказался не таким, как с прогалины: под зонтами деревьев было сумрачно, тепло и тихо, как в оранжерее. Под ногами пружинил мох, синий и мягкий. Кое-где висели гроздья круглых плодов, похожих на сливы, только величиной с арбуз. Малыш то и дело останавливался, срывал один губами и громко чавкал. - Хоть кто-то позавтракал, - сказал Громов. Через час он устал. Через два начал отстава

Так, слушаем. Шолохов, "Судьба человека". Рассказ не длинный, а по весу тянет на роман. И предупреждаю: тут будет тяжело. Зато кончается так, что дышать можно. Устроено просто. Весна, разлив, переправа. Двое мужиков ждут на берегу лодку, курят и разговаривают. Один - случайный человек, от его лица и записано. Второй - высокий шофёр, ведёт за руку мальчонку лет шести. И вот этот шофёр рассказывает про себя, пока они ждут. Всё остальное - его слова. Зовут его Андрей Соколов. До войны - обычная жизнь. Работал шофёром. Жена, Ирина. Трое детей: сын Анатолий и две дочки. Домик, хозяйство. Он сам говорит, что жил так, что лучше и не надо, только тогда этого не понимал. И одну вещь он вспоминает всю дорогу и не может себе простить. Когда уходил на фронт, жена прижалась к нему и плакала, и всё повторяла, что они больше не увидятся. А он разозлился и оттолкнул её. Потому что это, по-солдатски, пло

Пластину с буквами "ИСКАТ…" Громов положил на приборную панель, рядом с дедовым ключом. Потом сказал: - Сначала опора. Потом всё остальное. - Разумно, командир, - согласился "Кедр". - Без опоры корабль не сможет стартовать. При крене больше восьми градусов система взлёта не даст разрешения. - Значит, выпрямим. План был простой, как всё гениальное и всё глупое одновременно. Малыш приподнимает край корабля. Громов подсовывает под него распорку. Дальше - дело техники. Оставалось объяснить это Малышу. Начали с бревна. Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками. - Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем. Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил. Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок. - Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь. Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом по

Так, слушаем. Чехов, "Тоска". Рассказ на шесть страниц. И это, ребята, самое страшное, что я тут пересказывал, - а в нём никого не убили, никого не посадили и ничего не украли. Петербург, зима, вечер. Снег валит крупными хлопьями. Темно. Стоит на углу извозчик. Иона Потапов. Старик. Сидит на козлах согнувшись, и снег на нём лежит слоем - на шапке, на плечах, и он его не стряхивает. И лошадёнка его тоже стоит занесённая, старая, худая, вытянув шею. Сидят оба, как будто не живые, и ждут седока. И первая деталь, которую Чехов даёт сразу: старик сидит не потому, что работает. Ему, в общем, всё равно. Он просто сидит на холоде, потому что домой идти незачем. У него неделю назад умер сын. Кузьма Ионыч. Молодой ещё. Лежал в больнице с горячкой, три дня, и помер. И вот что ему надо. Ему надо рассказать. Хоть кому-нибудь. Не денег, не жалости, не помощи - просто сказать вслух другому человеку: у

Меня в детстве Вовкой звали. Батоном я потом стал, а сперва - Вовка, домашний, мамкин. Добрый был. Котят с помойки таскал, мамке цветы с газона рвал. Отца не было, мамка на двух работах, я после школы сам по себе. Двор да улица - вот и всё воспитание. Лет восемь мне было. Гоняли нас, мелких, старшие. Отбирали мелочь, что на булку дадена. Стою реву - а деньги-то мамкины, последние. И подходит Колян. С нашего подъезда, старше на голову. - Ты чё ревёшь? - Отобра-али… Он и пошёл. Одному в ухо - те врассыпную. Вернулся, мелочь мою протягивает. - На. Не реви. Хочешь, чтоб не трогали - держись меня. И я стал держаться. А как не держаться? Он же меня спас. Добрый был Колян. Ко мне - добрый. Только за Коляном своё тянулось. И я, держась за него, потянулся следом. Не заметил как. Лет двенадцать. - Батон, сегодня на шухере постоишь. - А чё делать-то? - Ничё. Стой да свисти, если кто пойдёт. Свистет

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, слушаем. Толстой, "Много ли человеку земли нужно". Рассказ коротенький, страниц десять, а по сути это притча - то есть история с подвохом, которая тебе в конце и выдаёт счёт. Мужик. Пахом. Крестьянин, небогатый, живёт своим трудом. И начинается всё с бабьего разговора. Приехала к его жене сестра из города и стала хвалиться городской жизнью. А жена ей в ответ: зато мы на земле, у нас прочно, нас никто не согнёт. Пахом лежал на печи и слушал. И подумал про себя: верно. Одна беда - земли мало. Была бы земля, говорит, тогда я и чёрта самого не побоюсь. И тут Толстой добавляет, что чёрт это услышал. И сказал себе: ладно. Дам тебе земли сколько хочешь - и ею же тебя и возьму. Вот тебе и весь механизм, и объявлен он на первой странице. Дальше просто смотрим, как он работает. Купил Пахом землю. Немного, но своя. Жить стало лучше: хлеб свой, скотина своя. И вроде всё, живи да радуйся. Только

Так, садись. Стругацкие, "Пикник на обочине". И я тебя сразу предупрежу: любимого героя тут не будет. Будет человек, которого понимаешь до последней жилки - и которого в конце оправдать нельзя. Вот с этим и поедем. Расклад такой. На Землю прилетали. Посидели где-то полдня в шести местах планеты - и улетели. С людьми не говорили, ничего не объясняли, даже, похоже, и не заметили, что тут кто-то живёт. А после них остались Зоны. И вот в Зонах - ад. Там физика не работает как положено. Там есть места, где тебя расплющит в лепёшку на ровном месте, потому что тяжесть в одной точке бешеная. Есть студень, который жрёт всё, к чему прикоснётся, и человека в том числе. Есть жара, которая сжигает без огня. Прошёл в метре от тропы - и нет тебя. А ещё там валяется добро. Штуки, которых люди сделать не умеют: вечные батарейки, кольца, которые дают чёртову прорву энергии, всякая всячина, за которую на ч

Так, садись поудобнее. Ильф и Петров, "Двенадцать стульев". Сегодня будет весело, честно предупреждаю: смеяться начнёшь с первых страниц. А под конец я тебе покажу, где там дно, и смеяться перестанешь. Двадцатые годы, уездный городок. Живёт там Ипполит Матвеевич Воробьянинов - бывший предводитель дворянства, а нынче скромный служащий в загсе, где записывают родившихся и померших. Усы, пенсне, тоска. И вот помирает его тёща. А перед смертью признаётся: когда всё рушилось, она свои брильянты - все, что были, целое состояние - зашила в сиденье стула. Одного из двенадцати, из гарнитура, который стоял у них в доме. А гарнитур потом забрали и увезли неизвестно куда. Вот тебе и завязка: двенадцать стульев гуляют по стране, и в одном из них зашито богатство. И тут вторая загвоздка: тёща перед смертью не только зятю это рассказала. Она ещё и на исповеди покаялась. А батюшка, отец Фёдор, услышав п

Так, слушаем сюда. Гоголь, "Тарас Бульба". Эту книжку, ребята, в школе портят напрочь - вам её подают как патриотизм, а это вообще не про то. Это про кодекс. Щас поймёшь. Жил на Украине старый казак, Тарас Бульба. Мужик суровый, из тех, знаешь, кому дома сидеть - как в клетке. И приехали к нему два сына, Остап и Андрий, из Киева, из бурсы - учились там, значит. Приехали грамотные, в новых кафтанах, довольные собой. И что делает отец? Обнимает, за стол сажает, слезу утирает? Как бы не так. Он старшего сразу на кулаки вызвал. Прям с дороги. Сына родного. Проверить: годный вышел или из него бурса всё мужское вытрясла. Ты вникни в человека, а? Вот такое, значит, у них было "здравствуй, сынок". Остап оказался годный, отца попотчевал как надо. Ну, отец и решил: хватит, мол, по домам сидеть, на Сечь их везу. Мать в ноги - она детей два года не видела, только-только приехали. А он: женское дело

А вы не задумывались, товарищи, почему у нас в мире так мало гарниров? Да-да, гарниров. Тех, что на второе подают. Я уже из зала слышу весёлое оживление. А ведь это вопрос серьёзный, и я, как человек, сорок лет проведший при учёте вверенного мне имущества, вижу тут кое-что, чего вы не видите. Давайте разберёмся тщательно, чтоб мышь не проскочила. Что мы имеем на сегодняшний день? Картошка, макароны и этот, как его ... рис. Всё, товарищи. На целую планету - три гарнира. Три! Это, я вам скажу, никакое не изобилие. Это, не побоюсь этого слова, безобразие. Идём дальше. Устанавливаем происхождение. Картошка у нас откуда? Из Америки. Ну, молодцы, что тут скажешь, обеспечили. Рис - из Азии, тоже понятно, там его целые поля, я по телевизору видел. Макароны, стало быть наши, итальянские. Тоже приняли к сведению. И вот тут, товарищи, начинается самое интересное. Три гарнира - три поставщика. Амери

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс