buc2cub

Тридцать шесть лет. Ухоженная, собранная, дорого и незаметно одета. Села, положила сумку на колени и держала её так весь первый час, как держат щит. Ну, рассказывайте. Рассказала сразу, без разгона, и это редкость. Обычно первую встречу человек тратит на то, чтобы объяснить, какой он хороший. - Я изменяю мужу. Постоянно. Я его люблю. И дальше, тем же ровным голосом: муж прекрасный, дом полная чаша, нет ни одной причины. Она не влюбляется, не ищет отношений, ей никто из них не нужен. Просто в какой-то момент перестаёт быть собой и оказывается там, где оказывается. Потом ненавидит себя сутки, иногда двое. - Я была у сексолога. Полгода. Он хороший специалист. - И? - Он занимался моим телом. А у меня с телом всё в порядке. Тут она права. Сексолог чинит механику, а механика у неё исправна. Ко мне она пришла, потому что догадалась: ломается выше. На третьей встрече я спросила, как они познаком

Так, садись. Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Повесть небольшая, и я тебе честно скажу: это самая неприятная вещь из всего, что я тут разбирал. Не страшная - неприятная. Потому что она про тебя, и Толстой это устроил нарочно. Начинается она с конца. В суде, в комнате для совещаний, чиновники читают газету. И узнают: умер Иван Ильич Головин, их товарищ, сослуживец, с которым они двадцать лет работали рядом. И вот первое, что каждый из них подумал. Один подумал: теперь освободилось место, и, может, его переведут. Другой подумал про своего родственника, которого можно пристроить. И все вместе подумали: придётся ехать на похороны, а это целый вечер пропал, и вечером как раз карты. И один из них, Пётр Иванович, поехал. И там ему было неловко, и он поскорее уехал. И в тот же вечер сели играть в вист, как собирались. Вот с этого Толстой и начинает. Человек умер - и единственное, что от этого изм

Мне, товарищи, довелось бывать за границей. Не всякий может этим похвастать, а я могу, но хвастать не стану, а изложу по существу. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году по итогам социалистического соревнования мне была выделена путёвка от профкома. Народная Республика Болгария, курорт Золотые Пески, двенадцать дней, с питанием. Группа двадцать шесть человек, руководитель товарищ Лямин из горкома. Скажу сразу: страна братская, народ приветливый, море тёплое. Этого я отрицать не буду, я человек объективный. Однако я, как человек, сорок лет проведший при учёте, привык смотреть не туда, куда показывают, а туда, где непорядок. Поэтому в первый же день я завёл себе блокнот. Отдыхающие, я заметил, по вечерам ходили на танцы. Я же посвятил эти вечера наблюдению. И вот что я вам доложу. За двенадцать дней мною было выявлено три недостатка. Изложу их по порядку. Замечание первое Третий день пр

Так, слушаем. Астафьев, "Конь с розовой гривой". Рассказ короткий и вроде детский, а под конец неделю будешь думать. И после всей той тяжести, что я тут на вас вывалил, пусть будет этот. Сибирь, деревня на Енисее. Тридцатые годы, время голодное. Мальчишка живёт у бабушки - Катерины Петровны. Мать утонула, отца нет, и бабка его тащит одна. Женщина крепкая, языкастая, ругается так, что слышно через улицу, порядок держит твёрдо. И любит его до смерти, только это у неё выражается через ворчание и подзатыльники. И вот она посылает его за земляникой. План у неё такой: наберёт он туесок - это такая берестяная посудина, - она свезёт землянику в город и продаст. А на вырученное купит ему пряник. Конём. И вот про этот конь надо объяснить, иначе весь рассказ не поймёшь. Пряничный конь - это такая фигурка из теста, с глазурью: белая, с розовой гривой, розовым хвостом и розовыми копытцами. Для дереве

Меня задержали в 20:14. Я запомнил, потому что посмотрел на телефон, когда меня взяли за локоть. В кабинете лампа гудела. Не мигала, а именно гудела, на одной ноте. Я сказал об этом, думал, они не слышат и им надо сказать. Следователь ответил: «Ага. Ты мне зубы не заговаривай». Я не заговаривал зубы. Я сказал про лампу. - Рассказывай - Что рассказывать? - Всё рассказывай Это неточный вопрос, и я попросил уточнить. Он вздохнул и уточнил: откуда у меня пакет. Я объяснил. Я шёл домой обычной дорогой, вдоль девятого дома, и у третьего подъезда на бордюре лежал свёрток. Я его поднял. - Зачем поднял? - Потому что он лежал на земле - И что? - Мусор не должен лежать на земле. Мусор должен лежать в баке. Он посмотрел на меня долго. Потом спросил, за дурака ли я его держу. Я ответил: нет. Я его не держу за дурака, я его вообще не держу, я его первый раз вижу. Кажется, это было неправильно сказано,

Так, садись. Шекспир, "Гамлет". Та самая вещь, из которой все знают одну фразу - быть или не быть, - и почти никто не знает, в чём там, собственно, дело. А дело там ровно по нашей части: убийство, расплата и человек, который взялся её вести. И я тебе сразу скажу, в чём мой интерес. Мы с тобой разбирали расплату у Дубровского, у Монте-Кристо, у купца Калашникова. Все они были люди решительные. А тут человек умный, смелый, и дело у него правое - а он тянет всю пьесу. И по кодексу это самое интересное, потому что медлительность в таких делах стоит дорого, и платят по ней не только собой. Расклад. Дания, королевский двор. Был король - его тоже звали Гамлет. Умер неожиданно, сказали - змея укусила в саду. Через месяц с небольшим на его вдове, королеве Гертруде, женился его родной брат - Клавдий. И сам сел на трон. А сын покойного короля, принц Гамлет, вернулся с учёбы и ходит по дворцу в чёрн

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы, расскажу, что стряслось со мной в эти тихие выходные, - и, право, до сих пор пылают щёки… Петрович укатил на рыбалку (три дня, палатка, окуни - вся его нехитрая радость), и осталась я одна. Утром открываю на кухне кран - а воды-то и нет. Сухо. Пусто. Будто и меня саму кто-то взял да перекрыл… Позвонила в службу. И - о, милые! - прислали ко мне ЕГО. Молодой. Совсем ещё молодой мастер, лет на… впрочем, разве годы что-то значат, когда встречаются две родственные души? Плечи в дверном проёме едва уместились, взгляд спокойный, хозяйский, серо-стальной, как добрая труба. "Ну, хозяйка, показывайте, где беда", - и голос его прошёл по мне тёплой волной. Он осматривал мой смеситель долго, внимательно. Постучал. Прислушался. "Давно, - говорит, - у вас тут не обслуживали. Всё пересохло, прокладочка износилась вконец, менять надо". И достал свой инструм

стоим мы вдвоем вечером на крыше. пьём пиво. после знойного дня, вечерний ветерок приятно обдувает тело. внизу дворы, коробки, машины ползают. кое где уже зажгли свет в окнах. - и за это всё - даже десятка не выходит! три года уже пашу, а прибавки ноль. отпили пиво. он замолк и пристально посмотрел вниз. - безнадега какая то. кстати, а что такое страх? - ну - я отхлебнул пиво и задумался - это когда страшно. - ну это понятно. а какова его природа? внизу проехала машина, вякнула сигналкой и заглохла. - человеческий мозг в определённых ситуациях предупреждает о чём-то. сигналит по экстренной выделенке. - да, наверное предупреждает. типа: не стой у края обрыва, есть некоторый шанс упасть вниз. отпили еще пива. ветер погнал по крыше пустой пакет из магазина и прижал его к парапету. - значит, страх - это предотвращение смерти? - преждевременной смерти. - о - я повернулся к нему. - вот это уже

Насос Ермакова встал на место так, будто всю жизнь там и стоял. Громов провозился с ним полдня - снимал треснувший, чистил посадочное место, менял прокладки, подгонял штуцеры. Один штуцер не подходил на полмиллиметра. Громов посмотрел на него, на дедов ключ, снова на штуцер - и подогнал. - Насос установлен, - сказал "Кедр". - Давление в норме. Рекомендую пробный запуск. - Давай. Правый маршевый сначала кашлянул. Громов замер. Потом двигатель рыкнул, выровнялся и загудел ровно, глубоко, как и положено исправному двигателю, - так, что по корпусу прошла мелкая дрожь, а на полке звякнула кружка. - Тяга номинальная, - сказал "Кедр". - Командир, все системы готовы к взлёту. - Все? - Все, кроме четвёртой опоры. Но она нам на взлёте не понадобится. - Вот и хорошо, - сказал Громов. - Пусть остаётся. Будет памятник. Оставалось одно. Малыш лежал под тёплым днищем, как лежал каждый день с тех пор, к

Вышли на рассвете. Громов - с рюкзаком, в котором лежали инструменты, фонарь, моток троса и две банки тушёнки. Малыш - сам по себе, без рюкзака, но с явным намерением идти туда же, куда Громов. - Командир, - сказал "Кедр" в наушнике, - напоминаю, что выжженная полоса указывает в сторону, куда ушёл хищный объект. - Помню. - Повторная встреча с ним может быть… - Я понял, "Кедр". У нас есть Малыш. - Малыш сам его боится, командир. - Зато он большой. А большой, когда боится, всё равно большой. Шли долго. Лес Зелёной оказался не таким, как с прогалины: под зонтами деревьев было сумрачно, тепло и тихо, как в оранжерее. Под ногами пружинил мох, синий и мягкий. Кое-где висели гроздья круглых плодов, похожих на сливы, только величиной с арбуз. Малыш то и дело останавливался, срывал один губами и громко чавкал. - Хоть кто-то позавтракал, - сказал Громов. Через час он устал. Через два начал отстава

Взяли к нам на разгрузку новенького. Мужик уже в возрасте, лет за сорок. Сразу видно - не наш. Руки чистые, обувь неподходящая, ладонь мягкая. Такие обычно два дня работают и уходят. А этот остался. Работал нормально. Не отлынивал, не спорил, куда скажут - туда идёт. Только молчал всё время. В обед сидит в стороне, в телефон не смотрит, просто сидит. Я с ним в паре стоял неделю. Потом не выдержал, спрашиваю: - Ты чего такой убитый вечно? Случилось что? - Да нет, - говорит. - Всё нормально. Просто себя потерял. Я не понял, но переспросил. И он рассказал. Оказалось, он тут уже работал, лет пятнадцать назад, на этом же складе. Молодой был, злой. Днём таскал, а ночами сидел за компьютером и что-то там учил, программы писать. Хотел выбраться. И выбрался. Ушёл в какую-то контору, потом в другую, получше. Костюм, кабинет. Говорит, платили столько, что тут за год столько не заработаешь. Ходил сч

Милые мои! Есть встречи, после которых душа уже не бывает прежней. Об одной такой я и поведаю вам, ничего не утаив, ибо чувства - это единственное, чем мы по-настоящему богаты. Это случилось на юге, куда я вырвалась одна, оставив постылые заботы. Был вечер, тёплый и лиловый, какие бывают лишь у самого моря. Я сидела на скамейке высоко над обрывом, и внизу дышала вода, и солнце медленно тонуло в ней, обагряя волны. И тут рядом опустился ОН. Его звали Марио. Или Мариус - он произносил своё имя так певуче, с таким дивным неместным выговором, что я не разобрала, да и не всё ли равно? Он был смугл, черноволос, с проседью на висках, и в глазах его плескалась та южная печаль, что бывает у людей благородных, но гонимых судьбою. - Синьора грустит одна? - спросил он, и голос его обволакивал, как тёплый бархат. Я хотела ответить с достоинством, но крепкая его рука уже накрыла мою ладонь - накрыла б

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс