buc2cub

А вы не задумывались, товарищи, почему у нас в мире так мало гарниров? Да-да, гарниров. Тех, что на второе подают. Я уже из зала слышу весёлое оживление. А ведь это вопрос серьёзный, и я, как человек, сорок лет проведший при учёте вверенного мне имущества, вижу тут кое-что, чего вы не видите. Давайте разберёмся тщательно, чтоб мышь не проскочила. Что мы имеем на сегодняшний день? Картошка, макароны и этот, как его ... рис. Всё, товарищи. На целую планету - три гарнира. Три! Это, я вам скажу, никакое не изобилие. Это, не побоюсь этого слова, безобразие. Идём дальше. Устанавливаем происхождение. Картошка у нас откуда? Из Америки. Ну, молодцы, что тут скажешь, обеспечили. Рис - из Азии, тоже понятно, там его целые поля, я по телевизору видел. Макароны, стало быть наши, итальянские. Тоже приняли к сведению. И вот тут, товарищи, начинается самое интересное. Три гарнира - три поставщика. Амери

Планета висела в иллюминаторе, как спелый крыжовник: зелёная, в прожилках рек, с белыми шапками облаков. В каталоге она значилась как KG-4-17. Громов с первого дня звал её просто Зелёной. - "Кедр", доложи готовность к спуску. - Готовность полная, командир, - отозвался бортовой компьютер ровным голосом. - Тормозной манёвр через сорок секунд. Атмосфера плотнее расчётной на двенадцать процентов. Рекомендую повышенное внимание. - Повышенное внимание у меня с рождения, - сказал Громов и похлопал по разводному ключу, что висел на крючке у пульта. Ключ был дедов, тяжёлый, с облезлой синей краской на рукоятке. Дед им тридцать лет чинил тракторы в колхозе "Заря". На космических кораблях такие ключи не нужны - тут всё на электронике, на гидравлике, на умных муфтах. Но Громов брал его в каждый полёт. Не на счастье - он в приметы не верил. Просто с ним было спокойнее. "Искатель-3" вошёл в атмосферу.

Так, слушаем. Солженицын, "Матрёнин двор". Рассказ тихий, без крика, и вот от этой тишины он и остаётся в памяти надолго. Пятидесятые годы, деревня в средней России. Приезжает туда человек - учитель математики, и от его лица всё рассказано. Жить ему негде, и пускает его к себе старуха. Матрёна Васильевна. Лет под шестьдесят, больная, одинокая. Изба старая, тараканы за обоями, колченогая кошка, фикусы в кадках и коза. Вот и всё её имущество. И вот как она жила, слушай внимательно. Пенсии у неё не было. Она двадцать пять лет проработала в колхозе - а трудодни ей писали палочками в книжечку, и за эти палочки денег не платили. Пенсию по старости ей не полагалось, потому что работала не на производстве. А за мужа, который не вернулся с войны, пенсию надо было выхлопотать - и для этого требовались справки: что он служил, что получал столько-то, что она его жена. И вот она ходила за этими справ

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс

- Маша! а вот по математике у тебя что? четвёрка говоришь? ну, давай и тут проверим. девочка, лет девяти, стоит у лавочки в парке. портфель раскрыт и стоит у ее ног. отец сидит и подавшись вперёд, с серьезным видом листает тетрадь. - вот! ответь, сколько будет один умножить на ноль? она думает и молчит. судорожно вспоминает, сколько же будет этот один, да еще умноженный на ноль. - ну? - он ждёт. правда ждёт, я это вижу. он искренне хочет чтобы она ответила. - ноль будет. но-о-оль. - и уже не ей, а куда-то в воздух: - вот об этом я и говорю. четвёрка у неё. она постояла ещё секунду. я видел, как у неё набухают глаза - слезы не потекли ещё, но уже всё, уже поздно. Маша резко развернулась и побежала к каруселям. - зря ты так с ней, - говорю. - а как я с ней? - он поворачивается ко мне. - ты знаешь, сколько она в телефоне сидит? с утра до ночи. мультики, потом тик-ток этот дурацкий. с подруж

Так, слушаем. Бунин, "Господин из Сан-Франциско". Рассказ короткий, страниц двадцать, и он про то, о чём мы с тобой боимся думать: что человек всю жизнь готовится жить, а жить-то и не начинает. И сразу первая вещь, из-за которой рассказ и помнят. У героя нет имени. Бунин его так и называет всю дорогу - господин из Сан-Франциско. И отдельно сообщает, что имени его никто не запомнил. Ни в Неаполе, ни на Капри - нигде. Так что ты его зови как хочешь, его и книга никак не зовёт. Кто он. Американец, пятьдесят восемь лет. Богатый. И разбогател он сам, своим трудом - это важно, он не барчук. Пахал всю жизнь, держал дело, гонял на работу китайцев, которых выписывал тысячами, и копил. И вот он посчитал, что заработал достаточно. И решил, что теперь, наконец, пора жить. Вот его собственная формула, ты её запомни: до этой поры он не жил, а лишь существовал. Хорошо существовал, но всё-таки только су

Так, садись. Гончаров, "Обрыв". Тот же мужик, что "Обломова" сочинил, только теперь про другое: не про то, как человек лежит, а про то, как он с разгону летит. И первое, чтоб ты оценил. Книгу эту Гончаров писал двадцать лет. Двадцать, ты понял, нет? А главный герой у него - барин, который всё собирается начать роман и никак не начинает. Вот и думай, с кого он его списал. Начнём с этого барина, раз уж он тут первый. Борис Павлович Райский. Человек с талантом, и талант, между прочим, настоящий. Пишет роман - бросил на третьей главе. Взялся за картину - стоит в углу недописанная. Полез лепить - глина засохла. Он не лентяй, нет, он горит! Только каждый раз новым. Вспыхнул - и в другую сторону. У нас таких зовут просто: пустой человек. Не гнилой, не вредный, а пустой - потому что по делам его не сыщешь, одни намерения. И вот этот Райский приезжает из Петербурга в родовое имение, в Малиновку н

стоим мы вдвоем вечером на крыше. пьём пиво. после знойного дня, вечерний ветерок приятно обдувает тело. внизу дворы, коробки, машины ползают. кое где уже зажгли свет в окнах. - и за это всё - даже десятка не выходит! три года уже пашу, а прибавки ноль. отпили пиво. он замолк и пристально посмотрел вниз. - безнадега какая то. кстати, а что такое страх? - ну - я отхлебнул пиво и задумался - это когда страшно. - ну это понятно. а какова его природа? внизу проехала машина, вякнула сигналкой и заглохла. - человеческий мозг в определённых ситуациях предупреждает о чём-то. сигналит по экстренной выделенке. - да, наверное предупреждает. типа: не стой у края обрыва, есть некоторый шанс упасть вниз. отпили еще пива. ветер погнал по крыше пустой пакет из магазина и прижал его к парапету. - значит, страх - это предотвращение смерти? - преждевременной смерти. - о - я повернулся к нему. - вот это уже

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс