buc2cub

Кражу мне шили третий час. Сижу, молчу. Не брал - не брал. Брал бы - тем более молчал. Следак молодой, злой: «Батов, мы же взрослые люди». Взрослые. А то. Устал он. Дело сыпется, к начальству идти не с чем. Отложил ручку, закурил. Телек в углу без звука - там американец этот рыжий. Морда во весь экран, руками машет. - Ещё один, - кивнул. - Клоун. Всех поимел и лыбится. Мразь он или нет? А, Батов? Плечами пожал. - Мне-то чё. - Так все знают, что мразь. Кивни, Батон. Кивни и молчи про кражу. Сдался тебе этот американец. Ты его и сам не любишь. Не смог. Не смог промолчать. - Да на хер он мне сдался, Трамп этот. Но коли вы его скопом в мрази определили - значит, он человек. Западло кодлой на одного. Кто б он ни был. - Батов, ты за кого впрягаешься? Он же вор! - Может, и вор. Я свечку не держал. Ты держал? Усмехнулся. Потом перестал. Дошло до него. По краже я крепкий - а тут уперся за чужого,

Насос Ермакова встал на место так, будто всю жизнь там и стоял. Громов провозился с ним полдня - снимал треснувший, чистил посадочное место, менял прокладки, подгонял штуцеры. Один штуцер не подходил на полмиллиметра. Громов посмотрел на него, на дедов ключ, снова на штуцер - и подогнал. - Насос установлен, - сказал "Кедр". - Давление в норме. Рекомендую пробный запуск. - Давай. Правый маршевый сначала кашлянул. Громов замер. Потом двигатель рыкнул, выровнялся и загудел ровно, глубоко, как и положено исправному двигателю, - так, что по корпусу прошла мелкая дрожь, а на полке звякнула кружка. - Тяга номинальная, - сказал "Кедр". - Командир, все системы готовы к взлёту. - Все? - Все, кроме четвёртой опоры. Но она нам на взлёте не понадобится. - Вот и хорошо, - сказал Громов. - Пусть остаётся. Будет памятник. Оставалось одно. Малыш лежал под тёплым днищем, как лежал каждый день с тех пор, к

Так, слушаем. Ремарк, "На Западном фронте без перемен". Немец, Первая мировая, и написано это, между прочим, человеком, который сам там был - его ранило, и он знает, о чём говорит. И сразу предупреждаю: смешного не будет. И геройского тоже. Это книга, которая геройство как раз и разбирает по винтикам. Начинается со школы. Сидит класс - мальчишки по девятнадцать лет, выпускной год. И есть у них учитель, Канторек. Маленький человечек в сером сюртуке, который на каждом уроке говорит им про отечество, про долг, про честь и про то, что их ждёт слава. И он их уговорил. Весь класс. Уговаривал до того, что те, кто ещё сомневался, стали выглядеть трусами перед своими же. И они пошли добровольцами. Всем классом. Рассказывает всё это один из них - Пауль Боймер. Потом казарма. И вот тут первая вещь, которой они не ждали. Над ними поставили унтера, Химмельштоса. А в прежней жизни этот Химмельштос был

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы, расскажу, что стряслось со мной в эти тихие выходные, - и, право, до сих пор пылают щёки… Петрович укатил на рыбалку (три дня, палатка, окуни - вся его нехитрая радость), и осталась я одна. Утром открываю на кухне кран - а воды-то и нет. Сухо. Пусто. Будто и меня саму кто-то взял да перекрыл… Позвонила в службу. И - о, милые! - прислали ко мне ЕГО. Молодой. Совсем ещё молодой мастер, лет на… впрочем, разве годы что-то значат, когда встречаются две родственные души? Плечи в дверном проёме едва уместились, взгляд спокойный, хозяйский, серо-стальной, как добрая труба. "Ну, хозяйка, показывайте, где беда", - и голос его прошёл по мне тёплой волной. Он осматривал мой смеситель долго, внимательно. Постучал. Прислушался. "Давно, - говорит, - у вас тут не обслуживали. Всё пересохло, прокладочка износилась вконец, менять надо". И достал свой инструм

Вышли на рассвете. Громов - с рюкзаком, в котором лежали инструменты, фонарь, моток троса и две банки тушёнки. Малыш - сам по себе, без рюкзака, но с явным намерением идти туда же, куда Громов. - Командир, - сказал "Кедр" в наушнике, - напоминаю, что выжженная полоса указывает в сторону, куда ушёл хищный объект. - Помню. - Повторная встреча с ним может быть… - Я понял, "Кедр". У нас есть Малыш. - Малыш сам его боится, командир. - Зато он большой. А большой, когда боится, всё равно большой. Шли долго. Лес Зелёной оказался не таким, как с прогалины: под зонтами деревьев было сумрачно, тепло и тихо, как в оранжерее. Под ногами пружинил мох, синий и мягкий. Кое-где висели гроздья круглых плодов, похожих на сливы, только величиной с арбуз. Малыш то и дело останавливался, срывал один губами и громко чавкал. - Хоть кто-то позавтракал, - сказал Громов. Через час он устал. Через два начал отстава

Так, слушаем. Шолохов, "Судьба человека". Рассказ не длинный, а по весу тянет на роман. И предупреждаю: тут будет тяжело. Зато кончается так, что дышать можно. Устроено просто. Весна, разлив, переправа. Двое мужиков ждут на берегу лодку, курят и разговаривают. Один - случайный человек, от его лица и записано. Второй - высокий шофёр, ведёт за руку мальчонку лет шести. И вот этот шофёр рассказывает про себя, пока они ждут. Всё остальное - его слова. Зовут его Андрей Соколов. До войны - обычная жизнь. Работал шофёром. Жена, Ирина. Трое детей: сын Анатолий и две дочки. Домик, хозяйство. Он сам говорит, что жил так, что лучше и не надо, только тогда этого не понимал. И одну вещь он вспоминает всю дорогу и не может себе простить. Когда уходил на фронт, жена прижалась к нему и плакала, и всё повторяла, что они больше не увидятся. А он разозлился и оттолкнул её. Потому что это, по-солдатски, пло

(рассказ. реально было. моё мнение) короче посмотрел я видос где какой-то дядя ходит по тёмному вагону снимает на телефон и ноет типа ааа тут темно тут слепые сидят в темноте это бесчеловечно спасите помогите чел ты головой вообще думал или где там короче сделали специальный вагон для слепых и убрали свет. и все взрослые сразу в комменты набежали ААА КОШМАР АА УЖАС. а я один видос посмотрел и сразу всё понял. им СВЕТ НЕ НУЖЕН. они НЕ ВИДЯТ. хелло. вы в курсе вообще как глаза работают смотрите объясняю для тупых. вот вы едете в обычном вагоне и там горит свет ДНЁМ. зачем. никто на лампочку не смотрит все в телефоне сидят. это просто трата электричества в пустоту. а платит кто. мой батя платит налоги как лох чтобы лампочка светила слепому который её всё равно НЕ ВИДИТ. вы это осознаёте вообще. я осознал в 12 лет а вы взрослые до сих пор нет а окна это вообще кринж. через окно всё тепло на

Так, слушаем. Лермонтов, "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова". Название, я знаю, длинное как приговор. И сразу признаюсь: это стихи. А стихи пересказывать - дело, вообще-то, поганое, потому что там половина силы в том, как сказано, а не в том, что. Так что я тебе скажу только что. За как - иди к Лермонтову. И второе признание, чтоб ты не спотыкался. Написано это под старинную былину: гусляры, ой ты гой еси, красное солнце и всё такое. Кого от этого клонит в сон - я понимаю, меня бы тоже клонило, если б было чем. Но ты держись, потому что старина тут одёжка. А под одёжкой сюжет такой свежий, что хоть сегодня в новости. И, кстати, сочинил это всё Лермонтов лет в двадцать три. Старины никакой он не помнил, он её выдумал от начала до конца. Ты вникни: молодой парень взял и сделал подделку под былину, да так, что её потом в народные песенники пере

Так, слушаем. Стругацкие, "Трудно быть богом". И сразу скажу: это не про космос, хоть там и звездолёты. Это, мужики, про самую поганую ситуацию, в какую человека можно поставить: когда ты всё можешь и тебе запрещено. Расклад такой. Земля, далёкое будущее, у людей всё хорошо и все сытые. И нашли они планету, а на планете - люди, только живут они, как у нас жили в средние века: короли, стража, монахи, костры, грязь, доносы. И отправили туда земляне своих - историков. Наблюдать. Изучать. Записывать. И - главное условие, и оно там железное, - ни во что не вмешиваться. Потому что, мол, у истории свой ход, и если полезешь исправлять с наскока, то наломаешь хуже, чем было. Условие-то, если сидеть в кабинете, разумное. А теперь давай посмотрим, как оно выглядит на месте. Наш человек там живёт под именем дона Руматы Эсторского. По-настоящему - Антон, земной парень. Ходит в благородном платье, при

Так, садись. Пушкин, "Капитанская дочка". И это, ребята, книжка про то, как один раз по-человечески поступил - и через два года это тебе жизнь спасло. Я такие истории люблю, потому что сам видал похожее, только без виселиц. Время - семидесятые годы восемнадцатого века, при Екатерине. И вот что тогда случилось: поднялся Емельян Пугачёв, донской казак, объявил себя царём Петром Третьим - тем, которого к тому времени уже давно не было в живых, - и за ним пошли казаки, мужики, башкиры, работные с заводов. И пошла по Уралу и по Волге война, страшная, с виселицами по обе стороны. А рассказывает всё это Пётр Гринёв - дворянский сынок, от первого лица, уже стариком вспоминая. Начало такое. Рос он недорослем: гонял голубей, учился у француза, который по пьяни ничего не преподавал. И решил отец отправить его служить. Не в гвардию, в столицу, где весело, а в глушь, в Оренбург. И сказал слова, котор

Голова была размером с легковой автомобиль. Сидела она на шее, которая уходила вниз, в лес, и там, судя по треску веток, переходила в остальное животное - тоже, надо полагать, немаленькое. Голова посмотрела на Громова маленькими жёлтыми глазками. Потом открыла пасть. В пасти что-то белело рядами, и считать эти ряды Громов не стал. Он побежал. Позже, составляя рапорт, он честно написал: "Принял решение об отходе на заранее не подготовленные позиции". На самом деле никакого решения не было. Ноги решили сами. - Командир, - сказал в наушнике "Кедр", - вы удаляетесь от корабля. - Знаю! - Корабль находится у вас за спиной. - Там тоже он! За спиной действительно был он: деревья качались, земля вздрагивала - раз, раз, раз, - и сквозь треск слышалось сопение, тяжёлое и мокрое, как у паровоза на подъёме. Громов влетел в лес, перепрыгнул через корень толщиной с бревно, пригнулся под веткой, посколь

давай поставим эксперимент. чистый, как в учебнике. дано: кот. обычный, сытый, здоровый. спит на диване пузом кверху. и ещё одно условие, без которого задача не решается вовсе, - любимый. запиши это в вводные данные, потом пригодится. теперь крутим настройку, ломаем систему. допустим наш кот заболел. несём его к ветеринару, тот смотрит, мнётся и произносит то самое слово, после которого в кабинете делается тихо: неизлечимо. и вот ты уже в горе, слёзы, возможна истерика. а я, скотина такая, в этот самый момент - знаешь, что делаю? начинаю считать. потом следующее допущение. кот мучается. по-настоящему, от боли. мы опять к врачу: вот вам таблетки, но скоро и они помогать перестанут. и перед тобой развилка на два выхода. или усыпить и избавить его от мучений - или оставить жить, но смотреть как мучается. чисто этическая задача, без денег, без ничего. выбирай. и пока ты выбираешь, я его вижу

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс