buc2cub

- ну ты и поляну накрыл, - Андрей, тяжело дыша, сел, посмотрел на стол и зачем-то снял кепку, как в церкви. - по какому вообще поводу такой шикарный фуршет? - садись. шампанского? - я за рулём. что случилось-то? - Кристалл. который на подиуме "Формулы-1" пьют. да ничего не случилось. на столе стояло шампанское в ведре со льдом, устрицы, фуагра, которую я до этого вечера в жизни не пробовал, и трюфель. трюфель мне тёрли на макароны прямо при мне, из отдельной деревянной коробочки, в тонкую стружку, и лицо у официанта было такое, будто он отвешивает мне лекарство и по граммам отвечает головой. - ну серьёзно, - сказал андрей. - ты сияешь, как будто тебя в лоб поцеловали. женился? - нет. - дочка? - нет. - квартиру выиграл? - нет. - наследство? - нет. Андрей осторожно взял вилкой устрицу, посмотрел на неё и положил обратно. - слушай, я так неделю буду мучиться. я их даже не умею есть. - их вс

Так, слушаем. Чехов, "Вишнёвый сад". Пьеса, и последняя, которую он написал, - через несколько месяцев его не стало. И сразу скажу, что меня в ней держит. Это ведь, по сути, та же история, что у Обломова, только там один мужик лежал на диване, а здесь целое семейство - и лежат они не на диване, а на имении, которое под ними продают. Расклад. Имение, старый дом, и при нём вишнёвый сад. Огромный, знаменитый на всю округу, его даже в справочники вписывали. Весной он весь белый. Хозяйка - Любовь Андреевна Раневская. Барыня, живёт в Париже, деньги кончились, вернулась домой. Человек она, между нами, не злой и не глупый: добрая, щедрая, обаятельная. И при этом последние деньги отдаёт случайному прохожему, а дома есть нечего. Брат её - Гаев. Болтун. Говорит всё время, красиво, не по делу, и чуть что - съезжает на бильярд: вот, мол, два шара в угол. Ему пятьдесят с лишним, и он до сих пор ничего

короче я тут разобрался в одной теме и мне надо чтобы все узнали. потому что вы все жрёте неправильно вообще все смотрите. вот вы думаете что еда это удовольствие да? что вкусно и поэтому вы едите НЕТ я вам объясню как на самом деле. мозгу надо чтобы тело не сдохло. а как заставить тело жрать? никак, оно тупое. вот мозг и придумал схему: он за еду выдаёт удовольствие. как приманку. типа держи вкусняшку молодец не сдох то есть удовольствие это НЕ ЦЕЛЬ. это награда за то что ты заправился. как бензин залил и тебе за это конфетку а вы что делаете? вы пожрали, получили свою конфетку и легли на диван. ВСЁ. на этом ваша жизнь закончилась до вечера вот батя мой. приходит с работы, ест, ложится на диван и говорит не трогайте меня я перевариваю. ПЕРЕВАРИВАЕТ он. три часа переваривает под телевизор. и потом всю жизнь удивляется чего это он до сих пор на своей работе сидит всё просто. пожрал - надо

Так, слушаем. Куприн, "Гранатовый браслет". Повесть небольшая, и она про такую штуку, над которой у нас принято подхихикивать: про человека, который любил безответно и всю жизнь. Только не торопись смеяться. Потому что к концу выяснится, что из всей этой компании достойно себя повёл один - тот самый, над которым смеялись. Расклад такой. Княгиня Вера Николаевна Шеина. Красивая, спокойная, замужем за князем - человеком, в общем, неплохим, но денег у них уже нет, и живут они больше по видимости. Любви там давно нет, есть хорошие ровные отношения. У неё именины, в доме гости. Брат её, Николай Николаевич, служит по прокурорской части. Человек твёрдый, порядок понимает. И есть ещё гость - старик генерал Аносов, друг семьи, который Веру знает с детства. Вот его запомни, он тут скажет главное. И есть телеграфист. Точнее, мелкий чиновник одной казённой палаты, звать Георгий Степанович Желтков. Ни

Маргарита Шпак Милые мои! Сегодня я пишу вам не о любви, а о том, что горше любви, - о разлуке. И пусть учёные мужи меня поправят, но я скажу так, как чувствую: разлука это маленькая смерть. Не большая, настоящая, от которой в чёрном ходят год, - а маленькая. Но, поверьте, женщине от этого не легче. Он уехал в четверг. Я не буду говорить, куда и с кем, - это моё, женское. Скажу лишь, что уехал он на две недели, и когда закрылась за ним дверь, я поняла, что такое настоящая пустота. Я стояла в прихожей, где ещё висел запах его куртки, и не могла заставить себя пройти в комнату. Потому что комната была уже другая. Осиротевшая. Нас, оставленных, никто не жалеет. Вдову - жалеют, вдове несут, вдову обнимают. А ты стоишь у окна, и разница только та, что твой ходит где-то по земле, ест уху и, может быть, даже с кем-то смеётся. Живой. А тебе - так же пусто, как если бы нет. Первые дни я не могла

- Семён, присаживайтесь. кофе будете? нет, ничего не случилось. - Семён, вы отличный работник. я это говорю не ради красного словца, я это говорю как есть. вы исполнительный. не опаздываете. не прогуливаете. не болеете даже - я смотрел, за три года ни одного пропущенного дня. еще и кошку нашу местную подкармливаете! золото, а не работник. - но по внутренней этике нашей компании мы вынуждены с вами расстаться. - да, вы прекрасный программист, Семён. классный даже, не побоюсь этого слова. вы знаете все тонкости Котлина, а чего вдруг подзабыли - мгновенно находите в сети. - да, это отлично. более того - вы единственный у нас, кто умел поставить машине задачу так, чтобы она вернула рабочий код без единой ошибки. полное, исчерпывающее техзадание. остальные мычат, а вы формулируете. это редкий дар, Семён, я вам без иронии. - теперь к делу. вот вы на прошлой неделе писали код для пятого подъезд

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс

Так, садись поудобнее. Ильф и Петров, "Двенадцать стульев". Сегодня будет весело, честно предупреждаю: смеяться начнёшь с первых страниц. А под конец я тебе покажу, где там дно, и смеяться перестанешь. Двадцатые годы, уездный городок. Живёт там Ипполит Матвеевич Воробьянинов - бывший предводитель дворянства, а нынче скромный служащий в загсе, где записывают родившихся и померших. Усы, пенсне, тоска. И вот помирает его тёща. А перед смертью признаётся: когда всё рушилось, она свои брильянты - все, что были, целое состояние - зашила в сиденье стула. Одного из двенадцати, из гарнитура, который стоял у них в доме. А гарнитур потом забрали и увезли неизвестно куда. Вот тебе и завязка: двенадцать стульев гуляют по стране, и в одном из них зашито богатство. И тут вторая загвоздка: тёща перед смертью не только зятю это рассказала. Она ещё и на исповеди покаялась. А батюшка, отец Фёдор, услышав п

стоим мы вдвоем вечером на крыше. пьём пиво. после знойного дня, вечерний ветерок приятно обдувает тело. внизу дворы, коробки, машины ползают. кое где уже зажгли свет в окнах. - и за это всё - даже десятка не выходит! три года уже пашу, а прибавки ноль. отпили пиво. он замолк и пристально посмотрел вниз. - безнадега какая то. кстати, а что такое страх? - ну - я отхлебнул пиво и задумался - это когда страшно. - ну это понятно. а какова его природа? внизу проехала машина, вякнула сигналкой и заглохла. - человеческий мозг в определённых ситуациях предупреждает о чём-то. сигналит по экстренной выделенке. - да, наверное предупреждает. типа: не стой у края обрыва, есть некоторый шанс упасть вниз. отпили еще пива. ветер погнал по крыше пустой пакет из магазина и прижал его к парапету. - значит, страх - это предотвращение смерти? - преждевременной смерти. - о - я повернулся к нему. - вот это уже

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Так, слушаем. Чехов, "Тоска". Рассказ на шесть страниц. И это, ребята, самое страшное, что я тут пересказывал, - а в нём никого не убили, никого не посадили и ничего не украли. Петербург, зима, вечер. Снег валит крупными хлопьями. Темно. Стоит на углу извозчик. Иона Потапов. Старик. Сидит на козлах согнувшись, и снег на нём лежит слоем - на шапке, на плечах, и он его не стряхивает. И лошадёнка его тоже стоит занесённая, старая, худая, вытянув шею. Сидят оба, как будто не живые, и ждут седока. И первая деталь, которую Чехов даёт сразу: старик сидит не потому, что работает. Ему, в общем, всё равно. Он просто сидит на холоде, потому что домой идти незачем. У него неделю назад умер сын. Кузьма Ионыч. Молодой ещё. Лежал в больнице с горячкой, три дня, и помер. И вот что ему надо. Ему надо рассказать. Хоть кому-нибудь. Не денег, не жалости, не помощи - просто сказать вслух другому человеку: у

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс