buc2cub

Так, слушаем. Чехов, "Хамелеон". Я его вам обещал, когда про "Злоумышленника" рассказывал, - вот и пришло время. Рассказ на три страницы. Три, ребята. А приём, который там разобран, работает до сих пор, и ты его на этой неделе где-нибудь увидишь. Базарная площадь в городишке. Тишина, жара, лавки открыты, никого. И идёт через площадь полицейский надзиратель Очумелов. Начальство местного масштаба - тот, кто тут порядок блюдёт. Идёт в новой шинели, а в руках у него узелок. В узелке, между прочим, конфискованный крыжовник, который он только что у кого-то отобрал. Это Чехов такую деталь дал, чтоб ты сразу понял, с кем имеешь дело. И тут из дровяного склада крик и визг. Выскакивает собачонка - маленькая, белая, борзая, хромает на трёх лапах. А за ней выбегает мужик и орёт. Мужик - Хрюкин, золотых дел мастер. Поднимает окровавленный палец и предъявляет: укусила, собака, вот, свидетели есть. И О

Так, слушаем. Достоевский, "Белые ночи". И это, ребята, самый тихий Достоевский, какой бывает: ни топора, ни каторги, ни суда. Четыре ночи, двое разговаривают на набережной, и всё. А под конец он тебя всё равно достанет, будь уверен. Петербург, июнь, белые ночи - когда до утра светло и город как будто ненастоящий. И ходит по этому городу молодой человек. Имени у него нет, он так и назван - Мечтатель. Двадцать шесть лет, служит где-то мелко, живёт в съёмной комнатёнке с жёлтыми обоями и пауком в углу. И главное про него: он ни с кем не знаком. Вот буквально. Восемь лет в Петербурге, и ни одного человека, к кому можно зайти. Он гуляет по улицам, знает в лицо дома и здоровается с ними про себя. И живёт он не жизнью, а мечтами: сидит у себя и придумывает себе целые истории, где он герой, где его любят, где всё было бы. И в мечтах ему хорошо настолько, что наружу выходить незачем. Запомни это

Взяли к нам на разгрузку новенького. Мужик уже в возрасте, лет за сорок. Сразу видно - не наш. Руки чистые, обувь неподходящая, ладонь мягкая. Такие обычно два дня работают и уходят. А этот остался. Работал нормально. Не отлынивал, не спорил, куда скажут - туда идёт. Только молчал всё время. В обед сидит в стороне, в телефон не смотрит, просто сидит. Я с ним в паре стоял неделю. Потом не выдержал, спрашиваю: - Ты чего такой убитый вечно? Случилось что? - Да нет, - говорит. - Всё нормально. Просто себя потерял. Я не понял, но переспросил. И он рассказал. Оказалось, он тут уже работал, лет пятнадцать назад, на этом же складе. Молодой был, злой. Днём таскал, а ночами сидел за компьютером и что-то там учил, программы писать. Хотел выбраться. И выбрался. Ушёл в какую-то контору, потом в другую, получше. Костюм, кабинет. Говорит, платили столько, что тут за год столько не заработаешь. Ходил сч

Так, слушаем. Платонов, "Юшка". Рассказ на несколько страниц, и вот его-то я бы в школе читал в первую очередь, а не в последнюю. Городок при кузнице. И работает при кузнице подручный - Ефим Дмитриевич, а зовут его все Юшка. Ему сорок лет, а выглядит он стариком: маленький, худой, лицо морщинистое, глаза белые, как у слепого, и в них всегда стоит влага. Он болен грудью - то, что раньше звали чахоткой. Силы мало. Работа его такая: таскать воду, песок, уголь, раздувать горн, держать клещами железо, пока кузнец бьёт. Встаёт раньше всех, уходит позже. И вот как с ним обходились. Дети, как его завидят на улице, бросали в него камнями и землёй. Кричали вслед, бегали за ним, толкали. И делали они это нарочно - чтоб он ответил, чтоб погнался, чтоб закричал. А он не отвечал. И вот это, Платонов пишет, их и злило больше всего. Они толкали его сильнее, чтоб добиться хоть чего-нибудь. А он молчал и

- ну ты и поляну накрыл, - Андрей, тяжело дыша, сел, посмотрел на стол и зачем-то снял кепку, как в церкви. - по какому вообще поводу такой шикарный фуршет? - садись. шампанского? - я за рулём. что случилось-то? - Кристалл. который на подиуме "Формулы-1" пьют. да ничего не случилось. на столе стояло шампанское в ведре со льдом, устрицы, фуагра, которую я до этого вечера в жизни не пробовал, и трюфель. трюфель мне тёрли на макароны прямо при мне, из отдельной деревянной коробочки, в тонкую стружку, и лицо у официанта было такое, будто он отвешивает мне лекарство и по граммам отвечает головой. - ну серьёзно, - сказал андрей. - ты сияешь, как будто тебя в лоб поцеловали. женился? - нет. - дочка? - нет. - квартиру выиграл? - нет. - наследство? - нет. Андрей осторожно взял вилкой устрицу, посмотрел на неё и положил обратно. - слушай, я так неделю буду мучиться. я их даже не умею есть. - их вс

Так, слушаем. Чехов, "Вишнёвый сад". Пьеса, и последняя, которую он написал, - через несколько месяцев его не стало. И сразу скажу, что меня в ней держит. Это ведь, по сути, та же история, что у Обломова, только там один мужик лежал на диване, а здесь целое семейство - и лежат они не на диване, а на имении, которое под ними продают. Расклад. Имение, старый дом, и при нём вишнёвый сад. Огромный, знаменитый на всю округу, его даже в справочники вписывали. Весной он весь белый. Хозяйка - Любовь Андреевна Раневская. Барыня, живёт в Париже, деньги кончились, вернулась домой. Человек она, между нами, не злой и не глупый: добрая, щедрая, обаятельная. И при этом последние деньги отдаёт случайному прохожему, а дома есть нечего. Брат её - Гаев. Болтун. Говорит всё время, красиво, не по делу, и чуть что - съезжает на бильярд: вот, мол, два шара в угол. Ему пятьдесят с лишним, и он до сих пор ничего

Так, слушаем. Горький, "На дне". И вот это, ребята, моя среда. Тут не про господ, не про имения и не про дуэли. Тут ночлежка - подвал, нары, вонь, и живут в нём люди, которых обычно в книжки не пускают. И сразу главное: это пьеса. То есть сюжета, как ты привык, тут почти нет. Есть подвал и есть разговоры. Сперва покажется - болтовня, а потом поймёшь, что от этой болтовни двое померли. Кто там живёт, слушай. Хозяин - Костылёв, старик-кровопийца, ханжа. Копейки с нищих трясёт, а при этом всё про Бога поминает. У него жена Василиса, молодая, жёсткая, и сестра Наташа, тихая, которую Василиса бьёт и держит в доме за прислугу. Васька Пепел - вор. Сын вора, воровал с детства, потому что другого ремесла не видал. Живёт с Василисой, но уже давно от неё воротит, а по-настоящему ему нужна Наташа, и он всё собирается с ней уехать и начать по-человечески. Актёр - когда-то играл, теперь спился так, чт

Так, слушаем. Солженицын, "Матрёнин двор". Рассказ тихий, без крика, и вот от этой тишины он и остаётся в памяти надолго. Пятидесятые годы, деревня в средней России. Приезжает туда человек - учитель математики, и от его лица всё рассказано. Жить ему негде, и пускает его к себе старуха. Матрёна Васильевна. Лет под шестьдесят, больная, одинокая. Изба старая, тараканы за обоями, колченогая кошка, фикусы в кадках и коза. Вот и всё её имущество. И вот как она жила, слушай внимательно. Пенсии у неё не было. Она двадцать пять лет проработала в колхозе - а трудодни ей писали палочками в книжечку, и за эти палочки денег не платили. Пенсию по старости ей не полагалось, потому что работала не на производстве. А за мужа, который не вернулся с войны, пенсию надо было выхлопотать - и для этого требовались справки: что он служил, что получал столько-то, что она его жена. И вот она ходила за этими справ

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

Так, садись. Гончаров, "Обрыв". Тот же мужик, что "Обломова" сочинил, только теперь про другое: не про то, как человек лежит, а про то, как он с разгону летит. И первое, чтоб ты оценил. Книгу эту Гончаров писал двадцать лет. Двадцать, ты понял, нет? А главный герой у него - барин, который всё собирается начать роман и никак не начинает. Вот и думай, с кого он его списал. Начнём с этого барина, раз уж он тут первый. Борис Павлович Райский. Человек с талантом, и талант, между прочим, настоящий. Пишет роман - бросил на третьей главе. Взялся за картину - стоит в углу недописанная. Полез лепить - глина засохла. Он не лентяй, нет, он горит! Только каждый раз новым. Вспыхнул - и в другую сторону. У нас таких зовут просто: пустой человек. Не гнилой, не вредный, а пустой - потому что по делам его не сыщешь, одни намерения. И вот этот Райский приезжает из Петербурга в родовое имение, в Малиновку н

Так, слушаем. Чехов, "Тоска". Рассказ на шесть страниц. И это, ребята, самое страшное, что я тут пересказывал, - а в нём никого не убили, никого не посадили и ничего не украли. Петербург, зима, вечер. Снег валит крупными хлопьями. Темно. Стоит на углу извозчик. Иона Потапов. Старик. Сидит на козлах согнувшись, и снег на нём лежит слоем - на шапке, на плечах, и он его не стряхивает. И лошадёнка его тоже стоит занесённая, старая, худая, вытянув шею. Сидят оба, как будто не живые, и ждут седока. И первая деталь, которую Чехов даёт сразу: старик сидит не потому, что работает. Ему, в общем, всё равно. Он просто сидит на холоде, потому что домой идти незачем. У него неделю назад умер сын. Кузьма Ионыч. Молодой ещё. Лежал в больнице с горячкой, три дня, и помер. И вот что ему надо. Ему надо рассказать. Хоть кому-нибудь. Не денег, не жалости, не помощи - просто сказать вслух другому человеку: у

Вышли на рассвете. Громов - с рюкзаком, в котором лежали инструменты, фонарь, моток троса и две банки тушёнки. Малыш - сам по себе, без рюкзака, но с явным намерением идти туда же, куда Громов. - Командир, - сказал "Кедр" в наушнике, - напоминаю, что выжженная полоса указывает в сторону, куда ушёл хищный объект. - Помню. - Повторная встреча с ним может быть… - Я понял, "Кедр". У нас есть Малыш. - Малыш сам его боится, командир. - Зато он большой. А большой, когда боится, всё равно большой. Шли долго. Лес Зелёной оказался не таким, как с прогалины: под зонтами деревьев было сумрачно, тепло и тихо, как в оранжерее. Под ногами пружинил мох, синий и мягкий. Кое-где висели гроздья круглых плодов, похожих на сливы, только величиной с арбуз. Малыш то и дело останавливался, срывал один губами и громко чавкал. - Хоть кто-то позавтракал, - сказал Громов. Через час он устал. Через два начал отстава

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс