buc2cub

короче я тут разобрался в одной теме и мне надо чтобы все узнали. потому что вы все жрёте неправильно вообще все смотрите. вот вы думаете что еда это удовольствие да? что вкусно и поэтому вы едите НЕТ я вам объясню как на самом деле. мозгу надо чтобы тело не сдохло. а как заставить тело жрать? никак, оно тупое. вот мозг и придумал схему: он за еду выдаёт удовольствие. как приманку. типа держи вкусняшку молодец не сдох то есть удовольствие это НЕ ЦЕЛЬ. это награда за то что ты заправился. как бензин залил и тебе за это конфетку а вы что делаете? вы пожрали, получили свою конфетку и легли на диван. ВСЁ. на этом ваша жизнь закончилась до вечера вот батя мой. приходит с работы, ест, ложится на диван и говорит не трогайте меня я перевариваю. ПЕРЕВАРИВАЕТ он. три часа переваривает под телевизор. и потом всю жизнь удивляется чего это он до сих пор на своей работе сидит всё просто. пожрал - надо

Так, слушаем. Куприн, "Гранатовый браслет". Повесть небольшая, и она про такую штуку, над которой у нас принято подхихикивать: про человека, который любил безответно и всю жизнь. Только не торопись смеяться. Потому что к концу выяснится, что из всей этой компании достойно себя повёл один - тот самый, над которым смеялись. Расклад такой. Княгиня Вера Николаевна Шеина. Красивая, спокойная, замужем за князем - человеком, в общем, неплохим, но денег у них уже нет, и живут они больше по видимости. Любви там давно нет, есть хорошие ровные отношения. У неё именины, в доме гости. Брат её, Николай Николаевич, служит по прокурорской части. Человек твёрдый, порядок понимает. И есть ещё гость - старик генерал Аносов, друг семьи, который Веру знает с детства. Вот его запомни, он тут скажет главное. И есть телеграфист. Точнее, мелкий чиновник одной казённой палаты, звать Георгий Степанович Желтков. Ни

Маргарита Шпак Милые мои! Сегодня я пишу вам не о любви, а о том, что горше любви, - о разлуке. И пусть учёные мужи меня поправят, но я скажу так, как чувствую: разлука это маленькая смерть. Не большая, настоящая, от которой в чёрном ходят год, - а маленькая. Но, поверьте, женщине от этого не легче. Он уехал в четверг. Я не буду говорить, куда и с кем, - это моё, женское. Скажу лишь, что уехал он на две недели, и когда закрылась за ним дверь, я поняла, что такое настоящая пустота. Я стояла в прихожей, где ещё висел запах его куртки, и не могла заставить себя пройти в комнату. Потому что комната была уже другая. Осиротевшая. Нас, оставленных, никто не жалеет. Вдову - жалеют, вдове несут, вдову обнимают. А ты стоишь у окна, и разница только та, что твой ходит где-то по земле, ест уху и, может быть, даже с кем-то смеётся. Живой. А тебе - так же пусто, как если бы нет. Первые дни я не могла

- Семён, присаживайтесь. кофе будете? нет, ничего не случилось. - Семён, вы отличный работник. я это говорю не ради красного словца, я это говорю как есть. вы исполнительный. не опаздываете. не прогуливаете. не болеете даже - я смотрел, за три года ни одного пропущенного дня. еще и кошку нашу местную подкармливаете! золото, а не работник. - но по внутренней этике нашей компании мы вынуждены с вами расстаться. - да, вы прекрасный программист, Семён. классный даже, не побоюсь этого слова. вы знаете все тонкости Котлина, а чего вдруг подзабыли - мгновенно находите в сети. - да, это отлично. более того - вы единственный у нас, кто умел поставить машине задачу так, чтобы она вернула рабочий код без единой ошибки. полное, исчерпывающее техзадание. остальные мычат, а вы формулируете. это редкий дар, Семён, я вам без иронии. - теперь к делу. вот вы на прошлой неделе писали код для пятого подъезд

Так, слушаем. Джек Лондон, "Любовь к жизни". Рассказ короткий, американский, про север. И это, ребята, самая честная книжка про то, из чего человек сделан, - потому что там с человека сняли всё и смотрят, что осталось. Север. Тундра, осень, холод, мокрый мох, низкое небо. Ни дорог, ни людей, ни жилья на сотни вёрст. Идут двое. Старатели, с золотом - намыли и несут. У них мешки с песком, ружья, остатки припасов, и путь к тайнику у реки, где спрятаны еда и лодка. И на самом начале рассказа один из них переходит ручей по камням, подворачивает ногу и вскрикивает: Билл, погоди! А Билл не обернулся. Он слышал. Он прошёл по мокрым камням дальше, вылез на берег и пошёл, не оглядываясь. Всё. Больше Билла в рассказе не будет до самого конца. И остался человек один. С вывихнутой ногой, без товарища, в тундре, где до жилья не дойти и за неделю. Имени его Лондон, между прочим, нигде не даёт. Просто ч

Кражу мне шили третий час. Сижу, молчу. Не брал - не брал. Брал бы - тем более молчал. Следак молодой, злой: «Батов, мы же взрослые люди». Взрослые. А то. Устал он. Дело сыпется, к начальству идти не с чем. Отложил ручку, закурил. Телек в углу без звука - там американец этот рыжий. Морда во весь экран, руками машет. - Ещё один, - кивнул. - Клоун. Всех поимел и лыбится. Мразь он или нет? А, Батов? Плечами пожал. - Мне-то чё. - Так все знают, что мразь. Кивни, Батон. Кивни и молчи про кражу. Сдался тебе этот американец. Ты его и сам не любишь. Не смог. Не смог промолчать. - Да на хер он мне сдался, Трамп этот. Но коли вы его скопом в мрази определили - значит, он человек. Западло кодлой на одного. Кто б он ни был. - Батов, ты за кого впрягаешься? Он же вор! - Может, и вор. Я свечку не держал. Ты держал? Усмехнулся. Потом перестал. Дошло до него. По краже я крепкий - а тут уперся за чужого,

- Маша! а вот по математике у тебя что? четвёрка говоришь? ну, давай и тут проверим. девочка, лет девяти, стоит у лавочки в парке. портфель раскрыт и стоит у ее ног. отец сидит и подавшись вперёд, с серьезным видом листает тетрадь. - вот! ответь, сколько будет один умножить на ноль? она думает и молчит. судорожно вспоминает, сколько же будет этот один, да еще умноженный на ноль. - ну? - он ждёт. правда ждёт, я это вижу. он искренне хочет чтобы она ответила. - ноль будет. но-о-оль. - и уже не ей, а куда-то в воздух: - вот об этом я и говорю. четвёрка у неё. она постояла ещё секунду. я видел, как у неё набухают глаза - слезы не потекли ещё, но уже всё, уже поздно. Маша резко развернулась и побежала к каруселям. - зря ты так с ней, - говорю. - а как я с ней? - он поворачивается ко мне. - ты знаешь, сколько она в телефоне сидит? с утра до ночи. мультики, потом тик-ток этот дурацкий. с подруж

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

Так, слушаем. Чехов, "Палата номер шесть". Вещь страшная, и страшная не кровью. Тут человек получил ровно то, о чём сам рассуждал, и получил это сполна. Городишко, больница. Гнилая, вонючая, в палатах клопы, сторожа воруют продукты у больных. Нищета и запустение, какие бывают, когда всем всё равно. И есть при больнице флигель. Палата номер шесть - там держат душевнобольных. Пять человек. Решётки на окнах, на полу сор, тюфяки, вонь. И при них сторож Никита - старый солдат, из тех, кто твёрдо знает, что порядок надо держать. Он больных бьёт. Просто так, по заведённому: чтоб тихо было. Доктор в этой больнице - Андрей Ефимыч Рагин. Умный человек, начитанный, мягкий, пьёт пиво и читает книги вечерами. И когда он сюда приехал, он сперва было ужаснулся: грязь, воровство, больных колотят. А потом рассудил. И вот как он рассудил, слушай, потому что в этом вся книга. Он подумал: один я ничего не и

Так, слушай. Гоголь, "Шинель". И я тебя сразу предупреждаю: смешного сегодня будет мало. В начале есть, а дальше кончится, и кончится резко. Я эту книжку нарочно на потом откладывал, потому что тут не над чем зубы показывать. Жил в Петербурге чиновник. Акакий Акакиевич Башмачкин. Титулярный советник - это, чтоб ты понимал, дно служебной лестницы, мелочь, никто. Работа у него была такая: переписывать бумаги. Своими руками, с одного листа на другой, слово в слово. И вот он это делал двадцать с лишним лет, и - вот тут самое трогательное - он это любил. Правда любил. Ему буквы нравились, у него были свои любимые. Придёт домой, поест - и опять переписывать, для себя, в удовольствие. Над ним в конторе смеялись. Молодые чиновники сыпали ему бумажки на голову, толкали, придумывали всякое. А он ничего. Только иногда попросит: оставьте меня, зачем вы меня обижаете. И всё, больше ничего сказать не

Пластину с буквами "ИСКАТ…" Громов положил на приборную панель, рядом с дедовым ключом. Потом сказал: - Сначала опора. Потом всё остальное. - Разумно, командир, - согласился "Кедр". - Без опоры корабль не сможет стартовать. При крене больше восьми градусов система взлёта не даст разрешения. - Значит, выпрямим. План был простой, как всё гениальное и всё глупое одновременно. Малыш приподнимает край корабля. Громов подсовывает под него распорку. Дальше - дело техники. Оставалось объяснить это Малышу. Начали с бревна. Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками. - Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем. Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил. Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок. - Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь. Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом по

Так, слушаем. Гоголь, "Мёртвые души". И сразу предупреждаю: никаких покойников с кладбища тут не будет, кто на страшное настроился - расслабься. Тут дело тоньше. Тут схема. Щас разложу по полочкам, ты только не отвлекайся, один раз надо понять. Приезжает в губернский город господин. Чичиков Павел Иванович. И вот описание: не толстый, не худой, не молодой, не старый. Такой, знаешь, никакой. И это Гоголь нарочно так сделал, ты вникни - человека без лица, которого потом и опознать нельзя. Профессионал, понял, нет? Кто в деле - тот не запоминается. Поселился в гостинице и пошёл город обхаживать. Губернатору поклон, полицмейстеру улыбочку, прокурору два слова по душам. И через неделю вся публика от него в восторге: ах, какой обходительный, ах, приятнейший человек. А он уже узнал, что ему было надо: у кого сколько крестьян и у кого они мрут. Теперь про схему. Слушай сюда. По тем временам крест

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс