buc2cub

Так, слушаем. Борис Васильев, "А зори здесь тихие". Повесть небольшая, и она про войну - но не про ту войну, где фронт и наступление. Тут всего шестеро наших, и они держат то, что им досталось. И я тебя предупрежу: тут все кончатся. Ты это с первых страниц поймёшь, и легче от этого не будет. Май сорок второго. Карелия, глухой угол, разъезд - это маленькая железнодорожная станция на два пути посреди леса. Тишина, комары, болота. Фронт далеко. И на этом разъезде служит старшина Федот Евграфыч Васков. Мужик лет тридцати двух, с виду старик: устав знает наизусть, говорит по-уставному, а толком объяснить ничего не умеет. Семья у него была и кончилась: сын умер, жена ушла. Из него, по его словам, война выбила всё, кроме службы. И ему прислали взвод зенитчиц. Девушек. Потому что прежних его бойцов пришлось убрать - пили. Он сам и жаловался. А взамен прислали вот это: девчонки восемнадцати-двадц

Так, слушаем. Мольер, "Тартюф". Француз, комедия, писана больше трёхсот лет назад, в стихах - и смеяться ты будешь в голос. А схема, которую там разобрали, работает до сих пор, и по ней людей обирают прямо сегодня, только вывеска другая. Париж. Богатый дом, хозяин - Оргон. Человек неглупый по жизни, с деньгами, с положением, вдовец, женат второй раз. И вот он привёл в дом Тартюфа. Где он его взял? В церкви. Там сидел человек, который молился громче всех. Становился на колени посреди всех, вздыхал, бил себя в грудь, и, как рассказывает слуга, когда Оргон давал милостыню, Тартюф половину возвращал обратно и просил подать беднее его. И Оргон на это купился намертво. Решил, что перед ним святой человек, забрал его к себе в дом, поселил, кормит, одевает, слушает как оракула. А Тартюф - прохвост. Ханжа и обжора. Он при людях постится, а за столом ест за троих и отдувается. Он отводит глаза от

Тридцать шесть лет. Ухоженная, собранная, дорого и незаметно одета. Села, положила сумку на колени и держала её так весь первый час, как держат щит. Ну, рассказывайте. Рассказала сразу, без разгона, и это редкость. Обычно первую встречу человек тратит на то, чтобы объяснить, какой он хороший. - Я изменяю мужу. Постоянно. Я его люблю. И дальше, тем же ровным голосом: муж прекрасный, дом полная чаша, нет ни одной причины. Она не влюбляется, не ищет отношений, ей никто из них не нужен. Просто в какой-то момент перестаёт быть собой и оказывается там, где оказывается. Потом ненавидит себя сутки, иногда двое. - Я была у сексолога. Полгода. Он хороший специалист. - И? - Он занимался моим телом. А у меня с телом всё в порядке. Тут она права. Сексолог чинит механику, а механика у неё исправна. Ко мне она пришла, потому что догадалась: ломается выше. На третьей встрече я спросила, как они познаком

Так, садись. Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Повесть небольшая, и я тебе честно скажу: это самая неприятная вещь из всего, что я тут разбирал. Не страшная - неприятная. Потому что она про тебя, и Толстой это устроил нарочно. Начинается она с конца. В суде, в комнате для совещаний, чиновники читают газету. И узнают: умер Иван Ильич Головин, их товарищ, сослуживец, с которым они двадцать лет работали рядом. И вот первое, что каждый из них подумал. Один подумал: теперь освободилось место, и, может, его переведут. Другой подумал про своего родственника, которого можно пристроить. И все вместе подумали: придётся ехать на похороны, а это целый вечер пропал, и вечером как раз карты. И один из них, Пётр Иванович, поехал. И там ему было неловко, и он поскорее уехал. И в тот же вечер сели играть в вист, как собирались. Вот с этого Толстой и начинает. Человек умер - и единственное, что от этого изм

Мне, товарищи, довелось бывать за границей. Не всякий может этим похвастать, а я могу, но хвастать не стану, а изложу по существу. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году по итогам социалистического соревнования мне была выделена путёвка от профкома. Народная Республика Болгария, курорт Золотые Пески, двенадцать дней, с питанием. Группа двадцать шесть человек, руководитель товарищ Лямин из горкома. Скажу сразу: страна братская, народ приветливый, море тёплое. Этого я отрицать не буду, я человек объективный. Однако я, как человек, сорок лет проведший при учёте, привык смотреть не туда, куда показывают, а туда, где непорядок. Поэтому в первый же день я завёл себе блокнот. Отдыхающие, я заметил, по вечерам ходили на танцы. Я же посвятил эти вечера наблюдению. И вот что я вам доложу. За двенадцать дней мною было выявлено три недостатка. Изложу их по порядку. Замечание первое Третий день пр

Так, слушаем. Астафьев, "Конь с розовой гривой". Рассказ короткий и вроде детский, а под конец неделю будешь думать. И после всей той тяжести, что я тут на вас вывалил, пусть будет этот. Сибирь, деревня на Енисее. Тридцатые годы, время голодное. Мальчишка живёт у бабушки - Катерины Петровны. Мать утонула, отца нет, и бабка его тащит одна. Женщина крепкая, языкастая, ругается так, что слышно через улицу, порядок держит твёрдо. И любит его до смерти, только это у неё выражается через ворчание и подзатыльники. И вот она посылает его за земляникой. План у неё такой: наберёт он туесок - это такая берестяная посудина, - она свезёт землянику в город и продаст. А на вырученное купит ему пряник. Конём. И вот про этот конь надо объяснить, иначе весь рассказ не поймёшь. Пряничный конь - это такая фигурка из теста, с глазурью: белая, с розовой гривой, розовым хвостом и розовыми копытцами. Для дереве

Так, слушаем. Горький, "На дне". И вот это, ребята, моя среда. Тут не про господ, не про имения и не про дуэли. Тут ночлежка - подвал, нары, вонь, и живут в нём люди, которых обычно в книжки не пускают. И сразу главное: это пьеса. То есть сюжета, как ты привык, тут почти нет. Есть подвал и есть разговоры. Сперва покажется - болтовня, а потом поймёшь, что от этой болтовни двое померли. Кто там живёт, слушай. Хозяин - Костылёв, старик-кровопийца, ханжа. Копейки с нищих трясёт, а при этом всё про Бога поминает. У него жена Василиса, молодая, жёсткая, и сестра Наташа, тихая, которую Василиса бьёт и держит в доме за прислугу. Васька Пепел - вор. Сын вора, воровал с детства, потому что другого ремесла не видал. Живёт с Василисой, но уже давно от неё воротит, а по-настоящему ему нужна Наташа, и он всё собирается с ней уехать и начать по-человечески. Актёр - когда-то играл, теперь спился так, чт

Так, садись. Сегодня - Булгаков, "Мастер и Маргарита". Только не вся книга: там и Москва, и нечистая сила, и кот с револьвером. Я беру одну линию - про Понтия Пилата. Её Булгаков вставил в роман отдельными главами, и она там самая тяжёлая. Ершалаим, то есть Иерусалим. Две тысячи лет назад, римская власть. Прокуратор - это, если по-нашему, начальник над всей провинцией: суд, войска, казна, всё его. Зовут Понтий Пилат. И вот этот человек с утра мучается головной болью. Такой, что свет режет глаза и жить не хочется. Ненавидит этот город, ненавидит праздник, ненавидит запах розового масла. И ему приводят арестованного на утверждение приговора. Арестованный - бродячий философ, Иешуа Га-Ноцри. Молодой, битый, в рванье, без роду и племени. Говорит со всеми ласково и всех называет добрыми людьми, даже солдата, который его только что бил. И начинается допрос, из-за которого всё. Потому что Пилат

Так, слушаем. Горький, "Старуха Изергиль". Вещь короткая, а внутри три истории, и сложены они хитро: две сказки, а между ними живая баба. И вот пока не поймёшь, зачем он их вместе сложил, книжка будет казаться простой. Она не простая. Место такое. Берег моря, ночь, виноградники, молдаване гуляют - поют, пляшут, смеются. А в стороне сидит старуха. Древняя, сухая, как щепка, голос скрипит, кожа в морщинах, а глаза - тусклые. И вот она молодому человеку, от лица которого всё рассказано, и выкладывает эти три истории. Сперва про одного, потом про себя, потом про другого. История первая. Про Ларру. Жила-была девушка, и унёс её орёл. Жила с ним в горах, а через двадцать лет вернулась к своим, и с ней сын. Сын орла и женщины. Красивый, сильный, глаза холодные. И вот пришёл он к людям - и сразу стало ясно, что он их за людей не считает. Со стариками говорил как с ровней, а то и свысока. И понял

Голова была размером с легковой автомобиль. Сидела она на шее, которая уходила вниз, в лес, и там, судя по треску веток, переходила в остальное животное - тоже, надо полагать, немаленькое. Голова посмотрела на Громова маленькими жёлтыми глазками. Потом открыла пасть. В пасти что-то белело рядами, и считать эти ряды Громов не стал. Он побежал. Позже, составляя рапорт, он честно написал: "Принял решение об отходе на заранее не подготовленные позиции". На самом деле никакого решения не было. Ноги решили сами. - Командир, - сказал в наушнике "Кедр", - вы удаляетесь от корабля. - Знаю! - Корабль находится у вас за спиной. - Там тоже он! За спиной действительно был он: деревья качались, земля вздрагивала - раз, раз, раз, - и сквозь треск слышалось сопение, тяжёлое и мокрое, как у паровоза на подъёме. Громов влетел в лес, перепрыгнул через корень толщиной с бревно, пригнулся под веткой, посколь

Так, слушаем. Гоголь, "Ревизор". И вот это, ребята, отдых после тяжёлого. Тут никого не убили, никто не помер, а смешно так, что двести лет не отпускает. Только смеяться будешь, а потом задумаешься - Гоголь иначе не умел. Дело такое. Городок, глухой, до столицы скакать три года. И собирает городничий у себя всё начальство и объявляет: к нам едет ревизор. Из Петербурга. Инкогнито, то есть тайно, под чужим именем. И смотри, что делается с людьми от одной этой новости. Никто не спрашивает, что проверять будут. Все сразу начинают прятать. Судья - тот берёт взятки борзыми щенками и считает, что это не взятка, потому что не деньгами. У него в присутствии, где суд идёт, сторож гусей развёл, и гуси по залу ходят. Попечитель богоугодных заведений - у него больные в грязном тряпье, и лечить он их особо не лечит, потому что, как сам объясняет, простой человек либо помрёт, либо выздоровеет. Лекарь у

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс