buc2cub

Меня в детстве Вовкой звали. Батоном я потом стал, а сперва - Вовка, домашний, мамкин. Добрый был. Котят с помойки таскал, мамке цветы с газона рвал. Отца не было, мамка на двух работах, я после школы сам по себе. Двор да улица - вот и всё воспитание. Лет восемь мне было. Гоняли нас, мелких, старшие. Отбирали мелочь, что на булку дадена. Стою реву - а деньги-то мамкины, последние. И подходит Колян. С нашего подъезда, старше на голову. - Ты чё ревёшь? - Отобра-али… Он и пошёл. Одному в ухо - те врассыпную. Вернулся, мелочь мою протягивает. - На. Не реви. Хочешь, чтоб не трогали - держись меня. И я стал держаться. А как не держаться? Он же меня спас. Добрый был Колян. Ко мне - добрый. Только за Коляном своё тянулось. И я, держась за него, потянулся следом. Не заметил как. Лет двенадцать. - Батон, сегодня на шухере постоишь. - А чё делать-то? - Ничё. Стой да свисти, если кто пойдёт. Свистет

Щелчок повторился. Ближе. Громов вгляделся в темноту. У края прогалины, там, где деревья-зонты стояли гуще всего, загорелись две точки. Жёлтые, как у Малыша. Только выше. И не мигали. - "Кедр», - шёпотом сказал Громов. - Описание. - Длина около двадцати метров, командир. Передвигается на двух задних конечностях. Челюстной аппарат развит сильно. Зубы - режущие. - Не жевательные. - Совсем не жевательные. Точки качнулись и медленно двинулись вдоль опушки. Потом из темноты выступил силуэт: длинный, низкий, с тяжёлым хвостом и головой, которая сидела на шее не как у Малыша - не высоко и доверчиво, а вытянуто вперёд, как нос у торпеды. Зверь шёл тихо. Для своих размеров - пугающе тихо. За кораблём Малыш заскулил, как дверь на ветру. Громов быстро прикинул. Люк у него за спиной, в трёх шагах. Зайти, задраить - и всё. Корпус "Искателя" выдержит и не такое. Сиди себе до утра, пей чай. А Малыш сна

Так, слушаем. Куприн, "Белый пудель". Рассказ вроде детский - его и в школе проходят маленьким, - а по делу он взрослее многих толстых книг. Потому что он ровно про одну вещь: своих не продают. Ни за какие деньги. Крым, лето, жара. И ходит по дачам бродячая труппа из трёх человек, если собаку считать за человека. А её надо считать. Старик - Мартын Лодыжкин. Шарманщик. Таскает на горбу старую шарманку, которая давно хрипит и половину нот не выдаёт, и крутит на ней одно и то же. Мальчик - Сергей, лет двенадцати. Акробат. Кувыркается на ковре, ходит на руках, работает за хлеб. И пудель - Арто. Белый, кудлатый, стриженый под львёнка, умный. Умеет служить, прыгать, плясать на задних лапах. Он у них, в общем-то, главный кормилец, потому что на собаку люди смотрят охотнее, чем на хриплую шарманку. Живут они впроголодь. Ходят от дачи к дачи, работают, собирают медяки. Иногда их гонят, иногда дад

Милые мои! Есть встречи, после которых душа уже не бывает прежней. Об одной такой я и поведаю вам, ничего не утаив, ибо чувства - это единственное, чем мы по-настоящему богаты. Это случилось на юге, куда я вырвалась одна, оставив постылые заботы. Был вечер, тёплый и лиловый, какие бывают лишь у самого моря. Я сидела на скамейке высоко над обрывом, и внизу дышала вода, и солнце медленно тонуло в ней, обагряя волны. И тут рядом опустился ОН. Его звали Марио. Или Мариус - он произносил своё имя так певуче, с таким дивным неместным выговором, что я не разобрала, да и не всё ли равно? Он был смугл, черноволос, с проседью на висках, и в глазах его плескалась та южная печаль, что бывает у людей благородных, но гонимых судьбою. - Синьора грустит одна? - спросил он, и голос его обволакивал, как тёплый бархат. Я хотела ответить с достоинством, но крепкая его рука уже накрыла мою ладонь - накрыла б

Голова была размером с легковой автомобиль. Сидела она на шее, которая уходила вниз, в лес, и там, судя по треску веток, переходила в остальное животное - тоже, надо полагать, немаленькое. Голова посмотрела на Громова маленькими жёлтыми глазками. Потом открыла пасть. В пасти что-то белело рядами, и считать эти ряды Громов не стал. Он побежал. Позже, составляя рапорт, он честно написал: "Принял решение об отходе на заранее не подготовленные позиции". На самом деле никакого решения не было. Ноги решили сами. - Командир, - сказал в наушнике "Кедр", - вы удаляетесь от корабля. - Знаю! - Корабль находится у вас за спиной. - Там тоже он! За спиной действительно был он: деревья качались, земля вздрагивала - раз, раз, раз, - и сквозь треск слышалось сопение, тяжёлое и мокрое, как у паровоза на подъёме. Громов влетел в лес, перепрыгнул через корень толщиной с бревно, пригнулся под веткой, посколь

Так, слушаем. Толстой, "Много ли человеку земли нужно". Рассказ коротенький, страниц десять, а по сути это притча - то есть история с подвохом, которая тебе в конце и выдаёт счёт. Мужик. Пахом. Крестьянин, небогатый, живёт своим трудом. И начинается всё с бабьего разговора. Приехала к его жене сестра из города и стала хвалиться городской жизнью. А жена ей в ответ: зато мы на земле, у нас прочно, нас никто не согнёт. Пахом лежал на печи и слушал. И подумал про себя: верно. Одна беда - земли мало. Была бы земля, говорит, тогда я и чёрта самого не побоюсь. И тут Толстой добавляет, что чёрт это услышал. И сказал себе: ладно. Дам тебе земли сколько хочешь - и ею же тебя и возьму. Вот тебе и весь механизм, и объявлен он на первой странице. Дальше просто смотрим, как он работает. Купил Пахом землю. Немного, но своя. Жить стало лучше: хлеб свой, скотина своя. И вроде всё, живи да радуйся. Только

короче расскажу как я в одиночку придумал как спасти весь мир а взрослые за 50 лет не смогли. читайте и учитесь сидят там в правительстве дядьки по 50 лет им зарплата капает а простую вещь понять не могут. бедность да? нищета? люди плачут денег нет? а решение вот оно. БЕРЁШЬ И ПЕЧАТАЕШЬ ДЕНЕГ. всё. проблема решена. не благодарите дело было так. сижу я вечером листаю тикток и мне попадается видос. там чел за 30 секунд всё разложил. у них есть эта штука которая печатает деньги ну станок. и они его тупо не включают на полную. ПОЧЕМУ. включи и печатай пока всем не хватит. дал каждому по миллиону и всё, нищих нет. я аж сел. это же гениально а никто не додумался кроме меня и того чела иду на кухню говорю мамке. а она мне типа сынок будет инфляция. какая инфляция мам ты вообще о чём. это слово из телека для лохов которых разводят. если у всех есть деньги значит все богатые это же логика. мамка

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

Так, слушаем. Гоголь, "Ревизор". И вот это, ребята, отдых после тяжёлого. Тут никого не убили, никто не помер, а смешно так, что двести лет не отпускает. Только смеяться будешь, а потом задумаешься - Гоголь иначе не умел. Дело такое. Городок, глухой, до столицы скакать три года. И собирает городничий у себя всё начальство и объявляет: к нам едет ревизор. Из Петербурга. Инкогнито, то есть тайно, под чужим именем. И смотри, что делается с людьми от одной этой новости. Никто не спрашивает, что проверять будут. Все сразу начинают прятать. Судья - тот берёт взятки борзыми щенками и считает, что это не взятка, потому что не деньгами. У него в присутствии, где суд идёт, сторож гусей развёл, и гуси по залу ходят. Попечитель богоугодных заведений - у него больные в грязном тряпье, и лечить он их особо не лечит, потому что, как сам объясняет, простой человек либо помрёт, либо выздоровеет. Лекарь у

Так, слушаем. Булгаков, "Собачье сердце". Смешная вещь, местами до слёз, а под смехом такое, что мне лично не по себе. И я тебе сразу скажу, в чём тут для меня заковыка: этого Шарикова я, ребята, в жизни встречал. И не раз. Вот про это и поговорим. Москва, двадцать четвёртый год. Зима, голодно, во дворах помойки. Живёт пёс. Бездомный, шелудивый, обварили ему бок кипятком. И вот с его-то мыслей книга и начинается - он лежит в подворотне, подвывает и рассуждает про людей, кто добрый, кто хлестнёт сапогом. И рассуждает, между нами, толково: жизнь он видел с самого низа, а с низа всё виднее. И подобрал его человек. Профессор Преображенский, светило, хирург, живёт в большой квартире, лечит богатых нэпманов, обедает как положено. Приманил колбасой и привёл домой, и пёс, само собой, решил, что попал в рай. Назвали Шариком: тепло, кормят, ошейник - и, как он сам заметил, ошейник это всё равно чт

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Так, слушаем сюда. Пушкин, "Дубровский". И я тебе сразу скажу: это самая понятная книжка во всей школьной программе. Тут думать не надо, тут всё чисто по делу. Отняли - ответил. Дальше уже тонкости, но с них начнём. Жили по соседству два помещика, оба старики, оба служили вместе, оба друг друга уважали. Кирила Петрович Троекуров - богач, вельможа, сотни душ, псарня на пятьсот собак, и вся губерния перед ним на цыпочках. И Андрей Гаврилович Дубровский - небогатый, имение маленькое, зато мужик гордый и себе цену знал. И дружили-то они как раз потому, что Дубровский один во всей округе Троекурову не лизал. Такая дружба, между нами, самая крепкая - когда тебя уважают, а не боятся. А развалилось всё, ты не поверишь, на псарне. Сказал холоп, троекуровский псарь, дерзость про дубровских: у вас, мол, иным дворянам хуже живётся, чем у нас собакам. Троекуров захохотал, а гость обиделся. Потребовал

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс