buc2cub

Сорок пять лет, сидит прямо, руки на коленях. Отвечает короткими фразами, в правильном порядке: что, когда, чем кончилось. Не рассказывает - докладывает. Я таких вижу редко и всегда узнаю сразу: человек, у которого работа связана с чужими жизнями. Ну, рассказывайте. - Не могу садиться за руль. Три недели уже. Дальше по пунктам. Возвращался домой после смены, вторая половина дня, шёл в правой полосе, семьдесят. Парень на встречной срезал поворот. Удар, его машину развернуло и вынесло на отбойник, парня - в кювет, кувырком. Он отстегнулся, проверил себя, заглушил двигатель, взял аптечку. Спустился, выяснил, что парень в сознании, вытаскивать не стал - открыл дверь и придержал ему голову. Вызвал скорую, назвал километр, количество пострадавших, характер повреждений. Держал голову двадцать две минуты, пока не приехали. - Вы пострадали? - Ребро. Ерунда. - А он? Пауза. Первая за весь приём. -

Так, слушаем. Железников, "Чучело". Книжка про шестой класс, и писана она как бы для детей. А по делу это самая точная вещь про травлю, какую я знаю, - и взрослому её читать полезнее, чем ребёнку. Городок маленький, тихий. Приезжает в него девочка - Лена Бессольцева, двенадцати лет, - жить к деду. Дед - Николай Николаевич. Старик, ходит в старом пальто с заплатами, денег не тратит, и весь город над ним посмеивается: зовут за глаза заплаточником и считают скупердяем. А он в это время годами собирает по людям картины - работы своего предка, художника, - и живёт впроголодь, потому что все деньги уходят туда. И Лена в него: доверчивая, смешливая, прямая. Смеётся не вовремя, говорит, что думает, и ни от кого ничего не ждёт плохого. И класс её сразу назвал чучелом. За что? А ни за что. За то, что не такая: за смех, за заплаточника-деда, за то, что не умеет подстроиться. Так оно и бывает: травл

Ползёт муравей. Тащит соломинку. Соломинка ему не по размеру, раза в три больше его самого. Если по-нашему перевести, это как холодильник на пятый этаж, и лифт не работает. Тяжело, короче. Он её тащит и пыхтит. Может, муравьи и не пыхтят, но я так вижу. Бросить он её не может, потому что несёт в дом. У них там всё строго. Не донёс - считай, зря день прошёл. И вот он выполз на ветку. Ветка была толстая и гладкая, как отшлифованная. Ему по ней удобнее, потому что трава кончилась и пошло ровное. Только это была не ветка. Это была ручка от люка. Её просто затёрли рукой до блеска, за много лет, поэтому она стала как дерево на ощупь. Сверху был накидан дёрн для маскировки, и трава на нём успела вырасти. А люк вёл в подвал. А в подвале была пыточная. Там было всё, что в таких местах бывает: лампочка на проводе, стол, на столе инструменты. Перечислять не буду, кому интересно - тот в кино видел.

Так, слушаем. Распутин, «Уроки французского». Рассказ не старинный — советский, и написан, по всему видно, про себя самого. И это одна из тех вещей, где человек нарушил правила и оказался прав. Сорок восьмой год. После войны. Голодно по-настоящему: не «денег мало», а есть нечего. Деревня. Мальчишке одиннадцать лет, учится хорошо, и в деревне школа только до четвёртого класса. А дальше — только в райцентре, пятьдесят километров. И мать его отправляет. Одного. Жить у знакомой в райцентре и учиться. И вот как он там жил. Мать присылала с попутчиками хлеб и картошку — отрывала от младших, самой есть нечего. И вот эти передачи у него пропадали. Не все, но постоянно: кусок хлеба, картошка. Кто подъедал — он догадывался, но сказать не мог, потому что живёт у людей из милости и скандалить ему нельзя. Худой был до того, что на медосмотре врач сказал: малокровие, надо пить молоко. А молоко — рубль

Так, слушаем. Гоголь, "Портрет". Повесть с чертовщиной - там будет и ростовщик с живыми глазами, и деньги из рамы. Но я тебе сразу скажу: чертовщина тут декорация. А книжка про то, как человек продал своё ремесло, и как это выглядит по шагам. Петербург. Живёт молодой художник - Чартков. Бедный, снимает угол, за квартиру не плачено, краски кончаются, слуга его не кормит, а дразнит. И при этом парень талантливый - по-настоящему, учитель ему это говорил: у тебя, мол, дар, только не торопись, не гонись за модой, не хватайся за кисть ради денег. И вот он от нечего делать заходит в лавку, где торгуют всякой мазнёй для простого народа. И среди всего этого хлама видит портрет. Старик. Азиат в широком халате. Лицо смуглое, страшное, а главное - глаза. Написаны так, что они живые. Смотрят. И он отдаёт последний двугривенный и несёт портрет домой. Ночью ему было худо. То ли снилось, то ли нет: стар

Так, слушаем. Чехов, "Хамелеон". Я его вам обещал, когда про "Злоумышленника" рассказывал, - вот и пришло время. Рассказ на три страницы. Три, ребята. А приём, который там разобран, работает до сих пор, и ты его на этой неделе где-нибудь увидишь. Базарная площадь в городишке. Тишина, жара, лавки открыты, никого. И идёт через площадь полицейский надзиратель Очумелов. Начальство местного масштаба - тот, кто тут порядок блюдёт. Идёт в новой шинели, а в руках у него узелок. В узелке, между прочим, конфискованный крыжовник, который он только что у кого-то отобрал. Это Чехов такую деталь дал, чтоб ты сразу понял, с кем имеешь дело. И тут из дровяного склада крик и визг. Выскакивает собачонка - маленькая, белая, борзая, хромает на трёх лапах. А за ней выбегает мужик и орёт. Мужик - Хрюкин, золотых дел мастер. Поднимает окровавленный палец и предъявляет: укусила, собака, вот, свидетели есть. И О

Испекла бабка Колобка, положила на окно и ушла. Колобок полежал немного, посмотрел по сторонам и решил: - Надо бежать. Он спрыгнул с окна и покатился по дороге. Но не успел он далеко укатиться, как заметил странную вещь: на каждом перекрёстке стояли камеры. - Это ещё что? Из динамика над дорогой раздался голос: - КОЛОБОК, МЫ ТЕБЯ ВИДИМ. Колобок остановился. - Откуда вы знаете, что я Колобок? - Мы знаем всё. Колобок покатился дальше. Навстречу ему выбежал Заяц. - Колобок! Я тебя съем! - Не съешь. - Почему? - Потому что Большой Брат следит за тобой. Заяц побледнел. - За мной тоже? Из динамика: - ЗАЯЦ, МЫ ТЕБЯ ВИДИМ. Заяц убежал. Колобок покатился дальше. В лесу встретил Волка. - Колобок, я тебя съем! - Не съешь. - Почему? - Потому что тебя уже записали. Волк оглянулся. - Куда? - В список. - Какой список? Из кустов раздался голос: - СПИСОК ТЕХ, КТО СПРАШИВАЕТ, КАКОЙ СПИСОК. Волк тут же ушёл

Так, садись. Стругацкие, "Пикник на обочине". И я тебя сразу предупрежу: любимого героя тут не будет. Будет человек, которого понимаешь до последней жилки - и которого в конце оправдать нельзя. Вот с этим и поедем. Расклад такой. На Землю прилетали. Посидели где-то полдня в шести местах планеты - и улетели. С людьми не говорили, ничего не объясняли, даже, похоже, и не заметили, что тут кто-то живёт. А после них остались Зоны. И вот в Зонах - ад. Там физика не работает как положено. Там есть места, где тебя расплющит в лепёшку на ровном месте, потому что тяжесть в одной точке бешеная. Есть студень, который жрёт всё, к чему прикоснётся, и человека в том числе. Есть жара, которая сжигает без огня. Прошёл в метре от тропы - и нет тебя. А ещё там валяется добро. Штуки, которых люди сделать не умеют: вечные батарейки, кольца, которые дают чёртову прорву энергии, всякая всячина, за которую на ч

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Пластину с буквами "ИСКАТ…" Громов положил на приборную панель, рядом с дедовым ключом. Потом сказал: - Сначала опора. Потом всё остальное. - Разумно, командир, - согласился "Кедр". - Без опоры корабль не сможет стартовать. При крене больше восьми градусов система взлёта не даст разрешения. - Значит, выпрямим. План был простой, как всё гениальное и всё глупое одновременно. Малыш приподнимает край корабля. Громов подсовывает под него распорку. Дальше - дело техники. Оставалось объяснить это Малышу. Начали с бревна. Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками. - Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем. Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил. Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок. - Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь. Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом по

- Семён, присаживайтесь. кофе будете? нет, ничего не случилось. - Семён, вы отличный работник. я это говорю не ради красного словца, я это говорю как есть. вы исполнительный. не опаздываете. не прогуливаете. не болеете даже - я смотрел, за три года ни одного пропущенного дня. еще и кошку нашу местную подкармливаете! золото, а не работник. - но по внутренней этике нашей компании мы вынуждены с вами расстаться. - да, вы прекрасный программист, Семён. классный даже, не побоюсь этого слова. вы знаете все тонкости Котлина, а чего вдруг подзабыли - мгновенно находите в сети. - да, это отлично. более того - вы единственный у нас, кто умел поставить машине задачу так, чтобы она вернула рабочий код без единой ошибки. полное, исчерпывающее техзадание. остальные мычат, а вы формулируете. это редкий дар, Семён, я вам без иронии. - теперь к делу. вот вы на прошлой неделе писали код для пятого подъезд

Так, слушаем. Ремарк, "На Западном фронте без перемен". Немец, Первая мировая, и написано это, между прочим, человеком, который сам там был - его ранило, и он знает, о чём говорит. И сразу предупреждаю: смешного не будет. И геройского тоже. Это книга, которая геройство как раз и разбирает по винтикам. Начинается со школы. Сидит класс - мальчишки по девятнадцать лет, выпускной год. И есть у них учитель, Канторек. Маленький человечек в сером сюртуке, который на каждом уроке говорит им про отечество, про долг, про честь и про то, что их ждёт слава. И он их уговорил. Весь класс. Уговаривал до того, что те, кто ещё сомневался, стали выглядеть трусами перед своими же. И они пошли добровольцами. Всем классом. Рассказывает всё это один из них - Пауль Боймер. Потом казарма. И вот тут первая вещь, которой они не ждали. Над ними поставили унтера, Химмельштоса. А в прежней жизни этот Химмельштос был

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс