buc2cub

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Сидим как-то во дворе. Вечер, тепло, отработали своё - имеем право. Кто-то бутылку принёс, ну и потянулись помаленьку - как водится, полдвора собралось. Кто с работы, кто так. Мужики сидят, за жизнь трут. Святое дело. Слово за слово, и Витёк рассказывает: на районе хату вынесли. Днём, пока люди на работе были. Всё подчистую - телевизор, деньги, из детской, суки, копилку разбили. Я аж бутылку отставил. Клавка ж одна тянет, мужа нет, на двух работах горбатится. И тут я возьми да вспомни: Дошли, чего там идти. Стоит рыжий у подъезда, семечки лузгает. Вальяжно так, вразвалочку. Увидел меня - и ноль внимания, лыбится только. Идёт, мол, пузатик какой-то, а чё он мне сделает. Тут я мигом метнулся к долговязому, схватил за грудки да одним рывком к стене припечатал. Так, что семечки веером и глаза по полтиннику. Вся вальяжность разом слетела. И всё выложил рыжий, как миленький. Вот такая порода:

Нынешняя молодёжь, товарищи, не знает цены вещам. Всё у них одноразовое, всё на выброс: попользовался - и в урну. А ведь за каждой вещью, за самой малой, стоит труд человеческий. Об этом и хочу поведать историю из своей трудовой биографии - историю, не побоюсь этого слова, поучительную. Дело было в семьдесят восьмом году, когда служил я заведующим складом на овощной базе № 4. Пост ответственный: под моим началом - вверенное социалистическое имущество, и за каждую единицу оного я отвечал головой, а точнее, подотчётной ведомостью. И вот однажды, товарищи, проводя плановую ревизию, обнаружил я недостачу. Пропал ящик. Не простой ящик - тарный, добротный, из хорошей сосновой доски, каких тогда уже недоставало. По документам ящик числится, а в наличии его нет. Иной на моём месте махнул бы рукою: подумаешь, ящик. Но не таков Валерьян Тихомиров. Для меня недостача - это пятно на чести, а честь,

Так. Сегодня "Муму". Тургенев. И я эту вещь, ребята, нарочно откладывал. Не потому, что сложная - она самая простая из всех, какие я тут разбирал. А потому, что после неё разговаривать не хочется. Сразу предупреждаю: смешного не будет вообще. Ни одной шутки за весь текст, не ищи. Москва, середина позапрошлого века. Барский дом, старая барыня - вдова, доживающая свой век. Муж помер, дети разъехались. Дни у неё длинные, скучные, здоровье неважное, настроение меняется по сто раз на дню. И вот она от скуки распоряжается жизнями дворовых людей - потому что больше ей распоряжаться нечем, а они её собственность. Крепостное право, ребята: люди принадлежали людям, как лошади. Работает у неё дворником Герасим. Мужик громадного роста, богатырь, силы страшной. И при этом глухонемой от рождения: не слышит и говорить не умеет. Взяли его из деревни. А в деревне он пахал за четверых, и земля была его де

Так, слушаем. Хемингуэй, "Старик и море". Американец, но история эта, ребята, понятна любому мужику, который работал руками. Сюжет я тебе сейчас изложу в три строчки, и ты подумаешь - и всё? И всё. А книжка, между прочим, получила все главные премии, какие на свете есть, и её читают семьдесят лет. Сейчас разберёмся, в чём фокус. Куба, рыбацкая деревушка под Гаваной. Старик, Сантьяго. Худой, жилистый, весь в пятнах от солнца, руки в старых шрамах от снастей. Рыбак всю жизнь, другого не знал. И вот у него полоса: восемьдесят четыре дня подряд он выходит в море и возвращается пустой. Ни одной рыбы. Восемьдесят четыре дня, ты понял, нет? Это почти три месяца впустую вставать затемно, грести, ставить снасть и приходить ни с чем. В деревне его уже списали. Над ним посмеиваются. Родители мальчишки, который с ним ходил, парня забрали и отправили на другую лодку - на удачливую. Мальчик, Манолин,

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

Так, сели. Гончаров, "Обломов". И сразу говорю: над этой книжкой все ржут, пока не дочитают. А как дочитаешь - уже не смешно. Щас поймёшь почему. Значит, лежит человек. Илья Ильич Обломов, барин, тридцати с чем-то лет, в Петербурге. Лежит на диване в халате. И лежит он так, ребята, который год. Роман начинается тем, что он лежит. Сто страниц проходит - он с дивана ещё не встал. Ты вникни: сто страниц, а человек всё встать не может. И это не потому, что писателю сказать нечего. Это он тебе так время показывает - как оно у такого человека идёт. При нём слуга, Захар. И вот это, я тебе скажу, пара. Захар ворчит, спорит, барина за глаза поносит - а уйти от него не может и обиходить толком не умеет. Пыль по углам такая, что паутину видать, а они друг на друга кивают: ты приберись. Тот: нет, ты. И так годами. Смешно, а ведь узнаваемо, а? Сколько таких сожителей по свету. Дела у него, между тем,

Так, слушаем. Стругацкие, "Трудно быть богом". И сразу скажу: это не про космос, хоть там и звездолёты. Это, мужики, про самую поганую ситуацию, в какую человека можно поставить: когда ты всё можешь и тебе запрещено. Расклад такой. Земля, далёкое будущее, у людей всё хорошо и все сытые. И нашли они планету, а на планете - люди, только живут они, как у нас жили в средние века: короли, стража, монахи, костры, грязь, доносы. И отправили туда земляне своих - историков. Наблюдать. Изучать. Записывать. И - главное условие, и оно там железное, - ни во что не вмешиваться. Потому что, мол, у истории свой ход, и если полезешь исправлять с наскока, то наломаешь хуже, чем было. Условие-то, если сидеть в кабинете, разумное. А теперь давай посмотрим, как оно выглядит на месте. Наш человек там живёт под именем дона Руматы Эсторского. По-настоящему - Антон, земной парень. Ходит в благородном платье, при

стоим мы вдвоем вечером на крыше. пьём пиво. после знойного дня, вечерний ветерок приятно обдувает тело. внизу дворы, коробки, машины ползают. кое где уже зажгли свет в окнах. отпили пиво. он замолк и пристально посмотрел вниз. внизу проехала машина, вякнула сигналкой и заглохла. отпили еще пива. ветер погнал по крыше пустой пакет из магазина и прижал его к парапету. мы наблюдали, как на том берегу дворов гаснет закат, погрузившись в размышления. мы опять замолчали. где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая. открыли ещё по банке.

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че