buc2cub

Он пришёл с бессонницей. Так бывает чаще, чем кажется: человек приносит на приём удобную жалобу. Бессонница, стресс, «просто выгорел». Это как прийти к врачу и сказать: доктор, у меня побаливает вот тут, но вы туда не смотрите. Ну, рассказывайте, говорю я. И замолкаю. Молчание - мой основной инструмент, гораздо более действенный, чем любые вопросы. Сорок два года, руководитель направления, костюм без пиджака, часы дорогие, но не кричащие. Сел, поправил манжету. Ещё раз поправил манжету. Потом двадцать минут рассказывал мне, как вытащил проект, который до него завалили двое. Я не перебивала. Про бессонницу он вспомнил только к концу, когда понял, что я не собираюсь восхищаться. - Вам, наверное, скучно меня слушать, - сказал он вдруг. - Вы, если честно, слишком молоды для такой работы. Но у вас хорошие рекомендации, поэтому я здесь. Мне это говорят примерно каждый третий. Всегда мужчины, в

Так, садись. Твен, "Приключения Гекльберри Финна". Американец, книжка толстая и с виду мальчишеская: плот, река, приключения. А внутри сидит одна сцена, из-за которой её и считают главной американской книгой. До неё и дойдём. Кто такой Гек. Мальчишка лет тринадцати, сирота при живом отце. Отец - пьяница, который его бил и держал под замком, пока Гек не додумался сбежать: подстроил своё убийство - кровь, разбросанные вещи - так, чтоб все решили, что его прикончили, и не искали. Живёт он до этого у вдовы Дуглас, которая его из жалости взяла и пытается сделать приличным: умываться, молиться, ходить в школу, не курить. Ему там тошно, но он терпит, потому что женщина к нему добрая. И вот он бежит и прячется на острове посреди Миссисипи. А на острове он встречает Джима. Джим - негр, раб мисс Уотсон, вдовиной сестры. И он тоже сбежал - потому что услышал, как его хозяйка собирается его продать

Так, слушаем. Толстой, "После бала". Рассказ на восемь страниц, писал он его стариком, почти в конце жизни. И устроен он просто: две сцены, одна за другой, и между ними несколько часов. Рассказывает всё старик - Иван Васильевич, вспоминает свою молодость. Было ему тогда лет двадцать, студент, жил весело, и главное в его жизни было то, что он влюблён. Звали её Варенька. Высокая, стройная, с сияющим лицом, и улыбка такая, что он, по его словам, тогда вообще никакого зла на свете не видел. И вот бал. Последний день масленицы, у губернского предводителя. Музыка, свечи, паркет, мазурка. Он танцует с ней, он счастлив до того, что сам себя не помнит, и всё ему кругом мило - и хозяева, и гости, и даже пьяные за ужином. И там же, на балу, её отец. Пётр Владиславич. Воинский начальник, полковник. Высокий, статный старик, красивый, с румяным лицом и белыми усами, держится прекрасно - старая выучка.

Сорок пять лет, сидит прямо, руки на коленях. Отвечает короткими фразами, в правильном порядке: что, когда, чем кончилось. Не рассказывает - докладывает. Я таких вижу редко и всегда узнаю сразу: человек, у которого работа связана с чужими жизнями. Ну, рассказывайте. - Не могу садиться за руль. Три недели уже. Дальше по пунктам. Возвращался домой после смены, вторая половина дня, шёл в правой полосе, семьдесят. Парень на встречной срезал поворот. Удар, его машину развернуло и вынесло на отбойник, парня - в кювет, кувырком. Он отстегнулся, проверил себя, заглушил двигатель, взял аптечку. Спустился, выяснил, что парень в сознании, вытаскивать не стал - открыл дверь и придержал ему голову. Вызвал скорую, назвал километр, количество пострадавших, характер повреждений. Держал голову двадцать две минуты, пока не приехали. - Вы пострадали? - Ребро. Ерунда. - А он? Пауза. Первая за весь приём. -

Так, слушаем. Железников, "Чучело". Книжка про шестой класс, и писана она как бы для детей. А по делу это самая точная вещь про травлю, какую я знаю, - и взрослому её читать полезнее, чем ребёнку. Городок маленький, тихий. Приезжает в него девочка - Лена Бессольцева, двенадцати лет, - жить к деду. Дед - Николай Николаевич. Старик, ходит в старом пальто с заплатами, денег не тратит, и весь город над ним посмеивается: зовут за глаза заплаточником и считают скупердяем. А он в это время годами собирает по людям картины - работы своего предка, художника, - и живёт впроголодь, потому что все деньги уходят туда. И Лена в него: доверчивая, смешливая, прямая. Смеётся не вовремя, говорит, что думает, и ни от кого ничего не ждёт плохого. И класс её сразу назвал чучелом. За что? А ни за что. За то, что не такая: за смех, за заплаточника-деда, за то, что не умеет подстроиться. Так оно и бывает: травл

Ползёт муравей. Тащит соломинку. Соломинка ему не по размеру, раза в три больше его самого. Если по-нашему перевести, это как холодильник на пятый этаж, и лифт не работает. Тяжело, короче. Он её тащит и пыхтит. Может, муравьи и не пыхтят, но я так вижу. Бросить он её не может, потому что несёт в дом. У них там всё строго. Не донёс - считай, зря день прошёл. И вот он выполз на ветку. Ветка была толстая и гладкая, как отшлифованная. Ему по ней удобнее, потому что трава кончилась и пошло ровное. Только это была не ветка. Это была ручка от люка. Её просто затёрли рукой до блеска, за много лет, поэтому она стала как дерево на ощупь. Сверху был накидан дёрн для маскировки, и трава на нём успела вырасти. А люк вёл в подвал. А в подвале была пыточная. Там было всё, что в таких местах бывает: лампочка на проводе, стол, на столе инструменты. Перечислять не буду, кому интересно - тот в кино видел.

- Семён, присаживайтесь. кофе будете? нет, ничего не случилось. - Семён, вы отличный работник. я это говорю не ради красного словца, я это говорю как есть. вы исполнительный. не опаздываете. не прогуливаете. не болеете даже - я смотрел, за три года ни одного пропущенного дня. еще и кошку нашу местную подкармливаете! золото, а не работник. - но по внутренней этике нашей компании мы вынуждены с вами расстаться. - да, вы прекрасный программист, Семён. классный даже, не побоюсь этого слова. вы знаете все тонкости Котлина, а чего вдруг подзабыли - мгновенно находите в сети. - да, это отлично. более того - вы единственный у нас, кто умел поставить машине задачу так, чтобы она вернула рабочий код без единой ошибки. полное, исчерпывающее техзадание. остальные мычат, а вы формулируете. это редкий дар, Семён, я вам без иронии. - теперь к делу. вот вы на прошлой неделе писали код для пятого подъезд

Испекла бабка Колобка, положила на окно и ушла. Колобок полежал немного, посмотрел по сторонам и решил: - Надо бежать. Он спрыгнул с окна и покатился по дороге. Но не успел он далеко укатиться, как заметил странную вещь: на каждом перекрёстке стояли камеры. - Это ещё что? Из динамика над дорогой раздался голос: - КОЛОБОК, МЫ ТЕБЯ ВИДИМ. Колобок остановился. - Откуда вы знаете, что я Колобок? - Мы знаем всё. Колобок покатился дальше. Навстречу ему выбежал Заяц. - Колобок! Я тебя съем! - Не съешь. - Почему? - Потому что Большой Брат следит за тобой. Заяц побледнел. - За мной тоже? Из динамика: - ЗАЯЦ, МЫ ТЕБЯ ВИДИМ. Заяц убежал. Колобок покатился дальше. В лесу встретил Волка. - Колобок, я тебя съем! - Не съешь. - Почему? - Потому что тебя уже записали. Волк оглянулся. - Куда? - В список. - Какой список? Из кустов раздался голос: - СПИСОК ТЕХ, КТО СПРАШИВАЕТ, КАКОЙ СПИСОК. Волк тут же ушёл

Так, слушаем. Куприн, "Гранатовый браслет". Повесть небольшая, и она про такую штуку, над которой у нас принято подхихикивать: про человека, который любил безответно и всю жизнь. Только не торопись смеяться. Потому что к концу выяснится, что из всей этой компании достойно себя повёл один - тот самый, над которым смеялись. Расклад такой. Княгиня Вера Николаевна Шеина. Красивая, спокойная, замужем за князем - человеком, в общем, неплохим, но денег у них уже нет, и живут они больше по видимости. Любви там давно нет, есть хорошие ровные отношения. У неё именины, в доме гости. Брат её, Николай Николаевич, служит по прокурорской части. Человек твёрдый, порядок понимает. И есть ещё гость - старик генерал Аносов, друг семьи, который Веру знает с детства. Вот его запомни, он тут скажет главное. И есть телеграфист. Точнее, мелкий чиновник одной казённой палаты, звать Георгий Степанович Желтков. Ни

Так, слушаем. Достоевский, "Белые ночи". И это, ребята, самый тихий Достоевский, какой бывает: ни топора, ни каторги, ни суда. Четыре ночи, двое разговаривают на набережной, и всё. А под конец он тебя всё равно достанет, будь уверен. Петербург, июнь, белые ночи - когда до утра светло и город как будто ненастоящий. И ходит по этому городу молодой человек. Имени у него нет, он так и назван - Мечтатель. Двадцать шесть лет, служит где-то мелко, живёт в съёмной комнатёнке с жёлтыми обоями и пауком в углу. И главное про него: он ни с кем не знаком. Вот буквально. Восемь лет в Петербурге, и ни одного человека, к кому можно зайти. Он гуляет по улицам, знает в лицо дома и здоровается с ними про себя. И живёт он не жизнью, а мечтами: сидит у себя и придумывает себе целые истории, где он герой, где его любят, где всё было бы. И в мечтах ему хорошо настолько, что наружу выходить незачем. Запомни это

Так, слушаем. Солженицын, "Матрёнин двор". Рассказ тихий, без крика, и вот от этой тишины он и остаётся в памяти надолго. Пятидесятые годы, деревня в средней России. Приезжает туда человек - учитель математики, и от его лица всё рассказано. Жить ему негде, и пускает его к себе старуха. Матрёна Васильевна. Лет под шестьдесят, больная, одинокая. Изба старая, тараканы за обоями, колченогая кошка, фикусы в кадках и коза. Вот и всё её имущество. И вот как она жила, слушай внимательно. Пенсии у неё не было. Она двадцать пять лет проработала в колхозе - а трудодни ей писали палочками в книжечку, и за эти палочки денег не платили. Пенсию по старости ей не полагалось, потому что работала не на производстве. А за мужа, который не вернулся с войны, пенсию надо было выхлопотать - и для этого требовались справки: что он служил, что получал столько-то, что она его жена. И вот она ходила за этими справ

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс