buc2cub

Так, слушаем. Куприн, "Гранатовый браслет". Повесть небольшая, и она про такую штуку, над которой у нас принято подхихикивать: про человека, который любил безответно и всю жизнь. Только не торопись смеяться. Потому что к концу выяснится, что из всей этой компании достойно себя повёл один - тот самый, над которым смеялись. Расклад такой. Княгиня Вера Николаевна Шеина. Красивая, спокойная, замужем за князем - человеком, в общем, неплохим, но денег у них уже нет, и живут они больше по видимости. Любви там давно нет, есть хорошие ровные отношения. У неё именины, в доме гости. Брат её, Николай Николаевич, служит по прокурорской части. Человек твёрдый, порядок понимает. И есть ещё гость - старик генерал Аносов, друг семьи, который Веру знает с детства. Вот его запомни, он тут скажет главное. И есть телеграфист. Точнее, мелкий чиновник одной казённой палаты, звать Георгий Степанович Желтков. Ни

Маргарита Шпак Милые мои! Сегодня я пишу вам не о любви, а о том, что горше любви, - о разлуке. И пусть учёные мужи меня поправят, но я скажу так, как чувствую: разлука это маленькая смерть. Не большая, настоящая, от которой в чёрном ходят год, - а маленькая. Но, поверьте, женщине от этого не легче. Он уехал в четверг. Я не буду говорить, куда и с кем, - это моё, женское. Скажу лишь, что уехал он на две недели, и когда закрылась за ним дверь, я поняла, что такое настоящая пустота. Я стояла в прихожей, где ещё висел запах его куртки, и не могла заставить себя пройти в комнату. Потому что комната была уже другая. Осиротевшая. Нас, оставленных, никто не жалеет. Вдову - жалеют, вдове несут, вдову обнимают. А ты стоишь у окна, и разница только та, что твой ходит где-то по земле, ест уху и, может быть, даже с кем-то смеётся. Живой. А тебе - так же пусто, как если бы нет. Первые дни я не могла

- Семён, присаживайтесь. кофе будете? нет, ничего не случилось. - Семён, вы отличный работник. я это говорю не ради красного словца, я это говорю как есть. вы исполнительный. не опаздываете. не прогуливаете. не болеете даже - я смотрел, за три года ни одного пропущенного дня. еще и кошку нашу местную подкармливаете! золото, а не работник. - но по внутренней этике нашей компании мы вынуждены с вами расстаться. - да, вы прекрасный программист, Семён. классный даже, не побоюсь этого слова. вы знаете все тонкости Котлина, а чего вдруг подзабыли - мгновенно находите в сети. - да, это отлично. более того - вы единственный у нас, кто умел поставить машине задачу так, чтобы она вернула рабочий код без единой ошибки. полное, исчерпывающее техзадание. остальные мычат, а вы формулируете. это редкий дар, Семён, я вам без иронии. - теперь к делу. вот вы на прошлой неделе писали код для пятого подъезд

Так, слушаем. Джек Лондон, "Любовь к жизни". Рассказ короткий, американский, про север. И это, ребята, самая честная книжка про то, из чего человек сделан, - потому что там с человека сняли всё и смотрят, что осталось. Север. Тундра, осень, холод, мокрый мох, низкое небо. Ни дорог, ни людей, ни жилья на сотни вёрст. Идут двое. Старатели, с золотом - намыли и несут. У них мешки с песком, ружья, остатки припасов, и путь к тайнику у реки, где спрятаны еда и лодка. И на самом начале рассказа один из них переходит ручей по камням, подворачивает ногу и вскрикивает: Билл, погоди! А Билл не обернулся. Он слышал. Он прошёл по мокрым камням дальше, вылез на берег и пошёл, не оглядываясь. Всё. Больше Билла в рассказе не будет до самого конца. И остался человек один. С вывихнутой ногой, без товарища, в тундре, где до жилья не дойти и за неделю. Имени его Лондон, между прочим, нигде не даёт. Просто ч

Кражу мне шили третий час. Сижу, молчу. Не брал - не брал. Брал бы - тем более молчал. Следак молодой, злой: «Батов, мы же взрослые люди». Взрослые. А то. Устал он. Дело сыпется, к начальству идти не с чем. Отложил ручку, закурил. Телек в углу без звука - там американец этот рыжий. Морда во весь экран, руками машет. - Ещё один, - кивнул. - Клоун. Всех поимел и лыбится. Мразь он или нет? А, Батов? Плечами пожал. - Мне-то чё. - Так все знают, что мразь. Кивни, Батон. Кивни и молчи про кражу. Сдался тебе этот американец. Ты его и сам не любишь. Не смог. Не смог промолчать. - Да на хер он мне сдался, Трамп этот. Но коли вы его скопом в мрази определили - значит, он человек. Западло кодлой на одного. Кто б он ни был. - Батов, ты за кого впрягаешься? Он же вор! - Может, и вор. Я свечку не держал. Ты держал? Усмехнулся. Потом перестал. Дошло до него. По краже я крепкий - а тут уперся за чужого,

Насос Ермакова встал на место так, будто всю жизнь там и стоял. Громов провозился с ним полдня - снимал треснувший, чистил посадочное место, менял прокладки, подгонял штуцеры. Один штуцер не подходил на полмиллиметра. Громов посмотрел на него, на дедов ключ, снова на штуцер - и подогнал. - Насос установлен, - сказал "Кедр". - Давление в норме. Рекомендую пробный запуск. - Давай. Правый маршевый сначала кашлянул. Громов замер. Потом двигатель рыкнул, выровнялся и загудел ровно, глубоко, как и положено исправному двигателю, - так, что по корпусу прошла мелкая дрожь, а на полке звякнула кружка. - Тяга номинальная, - сказал "Кедр". - Командир, все системы готовы к взлёту. - Все? - Все, кроме четвёртой опоры. Но она нам на взлёте не понадобится. - Вот и хорошо, - сказал Громов. - Пусть остаётся. Будет памятник. Оставалось одно. Малыш лежал под тёплым днищем, как лежал каждый день с тех пор, к

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Так, слушаем. Горький, "На дне". И вот это, ребята, моя среда. Тут не про господ, не про имения и не про дуэли. Тут ночлежка - подвал, нары, вонь, и живут в нём люди, которых обычно в книжки не пускают. И сразу главное: это пьеса. То есть сюжета, как ты привык, тут почти нет. Есть подвал и есть разговоры. Сперва покажется - болтовня, а потом поймёшь, что от этой болтовни двое померли. Кто там живёт, слушай. Хозяин - Костылёв, старик-кровопийца, ханжа. Копейки с нищих трясёт, а при этом всё про Бога поминает. У него жена Василиса, молодая, жёсткая, и сестра Наташа, тихая, которую Василиса бьёт и держит в доме за прислугу. Васька Пепел - вор. Сын вора, воровал с детства, потому что другого ремесла не видал. Живёт с Василисой, но уже давно от неё воротит, а по-настоящему ему нужна Наташа, и он всё собирается с ней уехать и начать по-человечески. Актёр - когда-то играл, теперь спился так, чт

Так, слушаем. Шолохов, "Судьба человека". Рассказ не длинный, а по весу тянет на роман. И предупреждаю: тут будет тяжело. Зато кончается так, что дышать можно. Устроено просто. Весна, разлив, переправа. Двое мужиков ждут на берегу лодку, курят и разговаривают. Один - случайный человек, от его лица и записано. Второй - высокий шофёр, ведёт за руку мальчонку лет шести. И вот этот шофёр рассказывает про себя, пока они ждут. Всё остальное - его слова. Зовут его Андрей Соколов. До войны - обычная жизнь. Работал шофёром. Жена, Ирина. Трое детей: сын Анатолий и две дочки. Домик, хозяйство. Он сам говорит, что жил так, что лучше и не надо, только тогда этого не понимал. И одну вещь он вспоминает всю дорогу и не может себе простить. Когда уходил на фронт, жена прижалась к нему и плакала, и всё повторяла, что они больше не увидятся. А он разозлился и оттолкнул её. Потому что это, по-солдатски, пло

Так, слушаем. Солженицын, "Матрёнин двор". Рассказ тихий, без крика, и вот от этой тишины он и остаётся в памяти надолго. Пятидесятые годы, деревня в средней России. Приезжает туда человек - учитель математики, и от его лица всё рассказано. Жить ему негде, и пускает его к себе старуха. Матрёна Васильевна. Лет под шестьдесят, больная, одинокая. Изба старая, тараканы за обоями, колченогая кошка, фикусы в кадках и коза. Вот и всё её имущество. И вот как она жила, слушай внимательно. Пенсии у неё не было. Она двадцать пять лет проработала в колхозе - а трудодни ей писали палочками в книжечку, и за эти палочки денег не платили. Пенсию по старости ей не полагалось, потому что работала не на производстве. А за мужа, который не вернулся с войны, пенсию надо было выхлопотать - и для этого требовались справки: что он служил, что получал столько-то, что она его жена. И вот она ходила за этими справ

Так, садись основательно. Сегодня Дюма, "Граф Монте-Кристо", и предупреждаю сразу: сегодня будет долго. В книжке тысяча страниц, и я её резать не стану, потому что резать тут нечего - она вся по делу. Это, ребята, самая главная книга на свете про расплату. Всё, что до неё придумали, - черновики. И вот с чего начну. Я раньше рассказывал про людей, которым отняли и которые ответили сразу: кто топором, кто в лес ушёл, кто на кулаки вышел. Тут другое. Тут человек ответил через двадцать четыре года. Двадцать четыре, ты понял? Вот про это и разговор. Марсель, тысяча восемьсот пятнадцатый год. Эдмон Дантес, девятнадцать лет, моряк. И жизнь у него на той неделе складывалась так, что лучше не бывает. Капитан в рейсе умер - а он, молодой, довёл корабль домой сам, и хозяин, Моррель, человек порядочный, решил его капитаном поставить. Отец старик, живой, рядом. Невеста - Мерседес, красавица-каталанка

Так, слушаем. Шукшин, "Срезал". Рассказ коротенький, из шестидесятых, а написан будто вчера - и сейчас поймёшь почему. Деревня. Приехал к старухе-матери сын - большой человек: учёный, кандидат наук, живёт в городе. Приехал с женой и дочкой, на такси, привёз подарков, телевизор. Деревня, само собой, смотрит и обсуждает. И есть в этой деревне мужик. Глеб Капустин. Работает на пилораме, лет сорока, толстогубый, начитанный. Газеты читает, передачи смотрит, в голове держит кучу всего отовсюду понемногу. И есть у него занятие. Как приезжает в деревню какой-нибудь знатный земляк - полковник, лётчик, профессор, - Глеб идёт к нему в гости. И срезает. А мужики ходят с ним. Специально. Как на представление: уже знают, что сейчас будет, и ждут. Вот и в этот раз собрались и пошли к кандидату. Сели, поговорили о пустяках, и Глеб начал. Спрашивает хозяина: а как у вас там нынче с первичностью духа и ма

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс