buc2cub

Так, слушаем. Борис Васильев, "А зори здесь тихие". Повесть небольшая, и она про войну - но не про ту войну, где фронт и наступление. Тут всего шестеро наших, и они держат то, что им досталось. И я тебя предупрежу: тут все кончатся. Ты это с первых страниц поймёшь, и легче от этого не будет. Май сорок второго. Карелия, глухой угол, разъезд - это маленькая железнодорожная станция на два пути посреди леса. Тишина, комары, болота. Фронт далеко. И на этом разъезде служит старшина Федот Евграфыч Васков. Мужик лет тридцати двух, с виду старик: устав знает наизусть, говорит по-уставному, а толком объяснить ничего не умеет. Семья у него была и кончилась: сын умер, жена ушла. Из него, по его словам, война выбила всё, кроме службы. И ему прислали взвод зенитчиц. Девушек. Потому что прежних его бойцов пришлось убрать - пили. Он сам и жаловался. А взамен прислали вот это: девчонки восемнадцати-двадц

Так, слушаем. Мольер, "Тартюф". Француз, комедия, писана больше трёхсот лет назад, в стихах - и смеяться ты будешь в голос. А схема, которую там разобрали, работает до сих пор, и по ней людей обирают прямо сегодня, только вывеска другая. Париж. Богатый дом, хозяин - Оргон. Человек неглупый по жизни, с деньгами, с положением, вдовец, женат второй раз. И вот он привёл в дом Тартюфа. Где он его взял? В церкви. Там сидел человек, который молился громче всех. Становился на колени посреди всех, вздыхал, бил себя в грудь, и, как рассказывает слуга, когда Оргон давал милостыню, Тартюф половину возвращал обратно и просил подать беднее его. И Оргон на это купился намертво. Решил, что перед ним святой человек, забрал его к себе в дом, поселил, кормит, одевает, слушает как оракула. А Тартюф - прохвост. Ханжа и обжора. Он при людях постится, а за столом ест за троих и отдувается. Он отводит глаза от

Тридцать шесть лет. Ухоженная, собранная, дорого и незаметно одета. Села, положила сумку на колени и держала её так весь первый час, как держат щит. Ну, рассказывайте. Рассказала сразу, без разгона, и это редкость. Обычно первую встречу человек тратит на то, чтобы объяснить, какой он хороший. - Я изменяю мужу. Постоянно. Я его люблю. И дальше, тем же ровным голосом: муж прекрасный, дом полная чаша, нет ни одной причины. Она не влюбляется, не ищет отношений, ей никто из них не нужен. Просто в какой-то момент перестаёт быть собой и оказывается там, где оказывается. Потом ненавидит себя сутки, иногда двое. - Я была у сексолога. Полгода. Он хороший специалист. - И? - Он занимался моим телом. А у меня с телом всё в порядке. Тут она права. Сексолог чинит механику, а механика у неё исправна. Ко мне она пришла, потому что догадалась: ломается выше. На третьей встрече я спросила, как они познаком

Так, садись. Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Повесть небольшая, и я тебе честно скажу: это самая неприятная вещь из всего, что я тут разбирал. Не страшная - неприятная. Потому что она про тебя, и Толстой это устроил нарочно. Начинается она с конца. В суде, в комнате для совещаний, чиновники читают газету. И узнают: умер Иван Ильич Головин, их товарищ, сослуживец, с которым они двадцать лет работали рядом. И вот первое, что каждый из них подумал. Один подумал: теперь освободилось место, и, может, его переведут. Другой подумал про своего родственника, которого можно пристроить. И все вместе подумали: придётся ехать на похороны, а это целый вечер пропал, и вечером как раз карты. И один из них, Пётр Иванович, поехал. И там ему было неловко, и он поскорее уехал. И в тот же вечер сели играть в вист, как собирались. Вот с этого Толстой и начинает. Человек умер - и единственное, что от этого изм

Мне, товарищи, довелось бывать за границей. Не всякий может этим похвастать, а я могу, но хвастать не стану, а изложу по существу. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году по итогам социалистического соревнования мне была выделена путёвка от профкома. Народная Республика Болгария, курорт Золотые Пески, двенадцать дней, с питанием. Группа двадцать шесть человек, руководитель товарищ Лямин из горкома. Скажу сразу: страна братская, народ приветливый, море тёплое. Этого я отрицать не буду, я человек объективный. Однако я, как человек, сорок лет проведший при учёте, привык смотреть не туда, куда показывают, а туда, где непорядок. Поэтому в первый же день я завёл себе блокнот. Отдыхающие, я заметил, по вечерам ходили на танцы. Я же посвятил эти вечера наблюдению. И вот что я вам доложу. За двенадцать дней мною было выявлено три недостатка. Изложу их по порядку. Замечание первое Третий день пр

Так, слушаем. Астафьев, "Конь с розовой гривой". Рассказ короткий и вроде детский, а под конец неделю будешь думать. И после всей той тяжести, что я тут на вас вывалил, пусть будет этот. Сибирь, деревня на Енисее. Тридцатые годы, время голодное. Мальчишка живёт у бабушки - Катерины Петровны. Мать утонула, отца нет, и бабка его тащит одна. Женщина крепкая, языкастая, ругается так, что слышно через улицу, порядок держит твёрдо. И любит его до смерти, только это у неё выражается через ворчание и подзатыльники. И вот она посылает его за земляникой. План у неё такой: наберёт он туесок - это такая берестяная посудина, - она свезёт землянику в город и продаст. А на вырученное купит ему пряник. Конём. И вот про этот конь надо объяснить, иначе весь рассказ не поймёшь. Пряничный конь - это такая фигурка из теста, с глазурью: белая, с розовой гривой, розовым хвостом и розовыми копытцами. Для дереве

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

короче расскажу как я в одиночку придумал как спасти весь мир а взрослые за 50 лет не смогли. читайте и учитесь сидят там в правительстве дядьки по 50 лет им зарплата капает а простую вещь понять не могут. бедность да? нищета? люди плачут денег нет? а решение вот оно. БЕРЁШЬ И ПЕЧАТАЕШЬ ДЕНЕГ. всё. проблема решена. не благодарите дело было так. сижу я вечером листаю тикток и мне попадается видос. там чел за 30 секунд всё разложил. у них есть эта штука которая печатает деньги ну станок. и они его тупо не включают на полную. ПОЧЕМУ. включи и печатай пока всем не хватит. дал каждому по миллиону и всё, нищих нет. я аж сел. это же гениально а никто не додумался кроме меня и того чела иду на кухню говорю мамке. а она мне типа сынок будет инфляция. какая инфляция мам ты вообще о чём. это слово из телека для лохов которых разводят. если у всех есть деньги значит все богатые это же логика. мамка

Сидим как-то во дворе. Вечер, тепло, отработали своё - имеем право. Кто-то бутылку принёс, ну и потянулись помаленьку - как водится, полдвора собралось. Кто с работы, кто так. Мужики сидят, за жизнь трут. Святое дело. Слово за слово, и Витёк рассказывает: на районе хату вынесли. Днём, пока люди на работе были. Всё подчистую - телевизор, деньги, из детской, суки, копилку разбили. - А кого обнесли-то? - спрашиваю. - Пятнадцатую. Клавку. - Это которая с пацаном? - Ну да, её. Я аж бутылку отставил. Клавка ж одна тянет, мужа нет, на двух работах горбатится. И тут я возьми да вспомни: - Слышь. А рыжий-то на днях барахло сбыть предлагал. Телек, ещё чего-то. - Какой рыжий? - Да с соседнего дома который. Конопатый. Пошли, найдём. Перетрём. Дошли, чего там идти. Стоит рыжий у подъезда, семечки лузгает. Вальяжно так, вразвалочку. Увидел меня - и ноль внимания, лыбится только. Идёт, мол, пузатик как

Так, садись. Стругацкие, "Пикник на обочине". И я тебя сразу предупрежу: любимого героя тут не будет. Будет человек, которого понимаешь до последней жилки - и которого в конце оправдать нельзя. Вот с этим и поедем. Расклад такой. На Землю прилетали. Посидели где-то полдня в шести местах планеты - и улетели. С людьми не говорили, ничего не объясняли, даже, похоже, и не заметили, что тут кто-то живёт. А после них остались Зоны. И вот в Зонах - ад. Там физика не работает как положено. Там есть места, где тебя расплющит в лепёшку на ровном месте, потому что тяжесть в одной точке бешеная. Есть студень, который жрёт всё, к чему прикоснётся, и человека в том числе. Есть жара, которая сжигает без огня. Прошёл в метре от тропы - и нет тебя. А ещё там валяется добро. Штуки, которых люди сделать не умеют: вечные батарейки, кольца, которые дают чёртову прорву энергии, всякая всячина, за которую на ч

Так, слушаем. Сегодня без старины: Довлатов, "Зона". И книжка эта не как все, которые я тут пересказывал. Тут, ребята, я вам сюжет изложить не смогу, потому что его нет. И это не в упрёк - так задумано. Сперва про самого автора, потому что тут это важно. Сергей Довлатов, ленинградец, писатель. И вот какая штука вышла у него в жизни: в молодости его забрали в армию и служить он попал в охрану лагерей, в Коми. То есть не сидел, а стоял с автоматом с той стороны проволоки. Отслужил и вернулся, по его собственным словам, другим человеком - как контуженный. Печатать его дома не печатали. В семьдесят восьмом уехал в Америку, и вот там он и стал тем Довлатовым, которого знают: короткая фраза, ни грамма жира, всё смешно и всё грустно одновременно. Теперь про то, как "Зона" устроена, потому что это половина её смысла. Это не роман. Это лагерные записки, набор коротких историй, а между ними вставл

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

из цикла "Грёзы сердца" Милые мои читательницы! Эту историю я посвящаю всем, кто ждёт. Кто у окна, кто в тишине, кто одна, - вы поймёте. А кто не поймёт, тем и не надо, пусть читают своё, про заводы. Принцессу звали Изольда, и была она прекрасна той печальной красотою, что расцветает лишь в тех, кого не любят по-настоящему. Замок её стоял на высокой скале, и стены его были холодны, как руки того, с кем она делила кров, - но не сердце. Он спал в соседнем покое, храпя, точно старый кузнечный мех, а она сидела у окна и глядела в туманную даль, откуда - она знала, знала всем существом! - однажды придёт Он. Изольда была молода, но душа её изнывала от нерастраченной нежности. По ночам, когда замок засыпал, она распускала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, прижимала к груди подушку и шептала в темноту имя, которого ещё не знала. Тело её, юное и трепетное, жаждало не грубых объятий храпящ

я с бохом всегда общался по-деловому. без этих "отче наш иже еси" - я же не в церкви работаю, я программист. молитва у меня как тикет в поддержку: коротко, по делу, с ожидаемым результатом. отвечал ли кто на том конце - я не знал. ни звука, ни строчки в ответ, ни разу. может, сидел там кто-то. может, было пусто. но мне тикет ничего не стоит, а мало ли - вдруг там читают. так и слал, на всякий случай. первый тикет был простой. "хоспди, вытащи меня отсюда". отсюда - это из моего родного города, где серое небо девять месяцев в году, мизерная зарплата, а горячую воду дают по графику, который давно никто не пытается соблюдать. где будущее описывается одной фразой, и фраза эта - "не будет". где мужики спиваются по выходным даже не от горя, а от скуки. болото. тёплое, привычное, засасывающее болото. тикет мой то ли приняли, то ли нет - хрен разберёшь. но в один прекрасный день пришло письмо: я

Так, садись. Лермонтов, "Герой нашего времени". И вот эту книжку я нарочно оставил на потом, потому что тут у меня со своим кодексом заминка. Смотри, о чём я. Все, про кого я тебе рассказывал, делали дела за что-то. Раскольников - за теорию. Дубровский - за отца. Купец - за жену. Рыжий - за дочку. Чичиков - за деньги. Худо ли, хорошо, а причина есть, и по причине можно судить. А этот ломал людей от скуки. И вот для такого в нашем кодексе слова нет. Потому что зависть понятна, жадность понятна, злоба понятна. А скуку не за что ухватить. Зовут его Григорий Александрович Печорин. Офицер, лет двадцати пяти, из хорошей семьи, в Петербурге пожил, набегался, поистрепался и выслан на Кавказ - там в те годы шла война, и туда сплавляли тех, кто в столице чего-нибудь натворил. И сразу одна техничка, чтоб ты потом не путался. Книга сложена из пяти отдельных историй, и у Лермонтова они идут не по пор

Товарищи. В наше непростое время, когда молодёжь, не побоюсь этого слова, разучилась ценить простые и святые вещи, я считаю своим долгом рассказать одну историю. Историю не выдающуюся, но поучительную, - а поучительное, как известно, дороже выдающегося. Представлюсь. Тихомиров Валерьян Сергеевич, кладовщик с сорокалетним, не побоюсь этой цифры, стажем. Должность, о которой нынче принято отзываться с усмешкой, - и совершенно напрасно. Кладовая, товарищи, есть сердце любого предприятия. Не будет порядка на складе - не будет его нигде. Через мои руки прошли тысячи единиц спецодежды, и каждый бушлат я выдавал так, как иной академик не защищает диссертацию. Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной ти

Так, сели, слушаем. Достоевский, "Преступление и наказание". Кто его в школе прогулял - тому повезло, щас я расскажу, как надо. Значит, был такой Родя Раскольников. Студент. Точнее, недоучился - денег нет, за квартиру не плачено, хозяйка на лестнице караулит. Жил он, ты не поверишь, в каморке под самой крышей. Не комната - шкаф для веника. Встал - башкой в потолок. И вот лежит он там целыми днями и думает. Понял, да? Голодный человек лежит и думает. Ничем хорошим это не кончается, я тебе сразу говорю. И додумался. Сочинил себе теорию. Мол, люди - они двух сортов. Одни - обыкновенные, вроде тебя и меня, им положено тихо сидеть. А другие, особенные, - им всё можно, хоть через кровь. Наполеон вон тысячи в землю положил, а ему за это памятники ставят. Ну ты глянь на этого умника. Сидит в шкафу для веника - и прикидывает, из какого он сорта. А чтоб проверить, нужна, значит, старушка. Была там

Милые мои! Эту историю мне нашептало само сердце. А кто скажет, что так не бывает, - тот просто никогда не любил по-настоящему, сидя в опенспейсе. Её звали Анжелика. Она была простой скромной девушкой, каких тысячи, - так она думала о себе, и в этом была вся её прелесть. Она не красилась ярко, носила скромные блузки, и лишь тонкий стан да огромные, полные затаённой печали глаза выдавали в ней ту, что создана для большой любви. Она работала секретарём-референтом, и никто в офисе не догадывался, какое пламя тлело под этой скромной оболочкой. Впрочем, все мужчины отдела почему-то роняли кружки, когда она проходила мимо. Но она не придавала этому значения - она была выше пошлого внимания. А ОН… о, он был не такой, как все. Его звали Эдуард Вячеславович. Он был начальником департамента, и когда он входил в опенспейс, самый воздух сгущался и звенел. Дорогой костюм облегал его широкие плечи - н

Он родился в Нью-Йорке, в Бронксе, Мальчонка был непослушным, и не любил, когда его ставят на место. С самого детства он был свободным, свободнее птицы в клетке, это точно. Очень много лет назад, почти сто, Он родился там, где не заказывал. Но, что поделать мальчику из Бронкса, если он там родился? Ничего. Он смотрел, как остальные дети играют, И друзья его звали: "пошли, поиграем!", игрушечный пистолет ему протягивая. А он брал, и стимулировал. Все боялись и говорили о нем, о том самом мальчонке из Бронкса, из того самого района. Остерегались, стоило ему сказать "бу!". Когда подрос, игрушки стали ему уже не интересны, Он слушал музыку в своем магнитофоне, который ему купили родители за бешеные деньги. Выходил на улицу, со звёздами в глазах смотрел на устройство, которое записывало демо, За стеклом музыкального магазина. Прекрасно понимал парень, что эта чудо-машина стоит даже больше, че

Надоели жизненные проблемы, Хочется забыться и исчезнуть. Исчезнуть из голов ваших, остаться здесь, Чтобы быть спокойнее, быть спокойнее... И поэтому: Я еду сейчас на большой скорости, В девяносто пять милях*; от вас и всего остального мне ненужного. О-да. Я мчусь, мчусь на своем спорткаре, Мое радио играет, модные машины вокруг становятся все быстрее и быстрее. Может, развернуться и не ехать дальше? Но я уже начал. Может, вернуться назад? Нет, потому что я сейчас еду на своей девочке, на своем спорткаре. Ага. Для меня она важна, важнее всего. Запрыгивай на заднее сиденье, и мы поехали, Только не помни его. Главное вперед, только вперед, Не останавливаться, останавливаются только неудачники. Мой спорткар и я - мы должны посмотреть на друг друга, Наши глаза так ярко горят, что мне кажется, та на заднем сиденье скоро сгорит. Мои глаза смотрят влево, я повышаю скорость. Спорткар выдержит вс